Подпись стояла внизу листа - твёрдая, с привычным росчерком на хвосте «в», - и именно поэтому у Савелия похолодело в груди.
Нотариус читала ровным голосом, как читают казённую бумагу, чтобы в ней не было ни жалости, ни упрёка. В маленькой конторе на краю площади пахло сургучом, чернилами и нагретой солнцем извёсткой. За окном по Советской улице катила телега, и мальчишки, свесив удочки, бежали к СодИме - там, на отмели за баней Кобылиных, по первому теплу хорошо брал пескарь. Кадников в этот час жил своей тихой жизнью, и только в комнате с двумя столами и портретом на стене было душно от того, что вот-вот должно было прозвучать.
- «...завещаю жене моей, КологрИвовой Глафире САввишне, дом по улице Советской, со всеми надворными постройками, а равно денежный вклад в сберегательной кассе...» - Капитолина Ермолаевна сделала крошечную паузу и подняла глаза поверх очков. - «...полностью, за вычетом обязательной доли несовершеннолетней дочери».
Глафира сидела прямо, в тёмном платке, сложив руки на коленях, и смотрела не на бумагу, а в окно, словно её всё это не касалось. Рядом, на краешке стула, притихла Устинья - шестнадцати лет, в школьном фартуке, с косой через плечо; девочка переводила взгляд с матери на старшего брата и обратно, и пальцы у неё мелко перебирали край фартука.
Савелий не слышал последних слов. Он смотрел на подпись.
Он знал руку отца лучше, чем свою. Знал, как Прохор Игнатьевич выводил «П» - с длинной приступкой, как заваливал «И» вправо, как закручивал хвостик у «в» в «Кологривов», будто подсекал рыбу. Эта подпись была живая, уверенная, чуть размашистая - такая, какой отец расписывался в трудовой книжке, в заявлениях, в благодарностях от комбината. Такой подписи на этом листе быть не могло.
Потому что последние месяцы отец не писал.
Болезнь высушила его за полтора года. Сначала исхудал, потом перестал есть твёрдое, потом слёг. Руку сводило так, что он не мог удержать ложку, и Глафира кормила его с серебряной, ещё тёщиной, - а под конец и поить приходилось из поильника. Когда в апреле семьдесят пятого пришёл срок получать пенсию, отец не смог расписаться в ведомости. Счетовод в сберкассе, Кузьма Ермилыч, развёл руками: положено собственноручно. И тогда Прохор Игнатьевич, закусив губу, повёл по бумаге кривой крестик - две палочки, дрожащие, расходящиеся книзу. С тех пор так и было: крестик в ведомости, крестик на расписках за лекарства, крестик, который медсестра Пелагея заверяла своей рукой, приписывая сбоку: «за больного, не могущего расписаться, - Кобылина».
Он с весны крестик ставил. А внизу завещания - росчерк здорового человека.
- Савелий Прохорович, вам нехорошо? - спросила нотариус.
Он поднял голову. Капитолина Ермолаевна смотрела на него внимательно - не как на чужого, а как смотрит человек, который сам только что заметил что-то и хочет проверить, не померещилось ли.
- Когда составлено завещание? - спросил Савелий. Голос у него сел.
- Удостоверено восемнадцатого ноября прошлого года. В Сямженской конторе.
Сямжа. Не здесь. За семьдесят вёрст по тракту.
- Отец в ноябре уже не вставал, - сказал Савелий. - Он осенью не мог ложку держать. Какая Сямжа.
Глафира впервые повернула голову.
- Прохор Игнатьич ездил, - сказала она спокойно, и от этого спокойствия Савелию сделалось не по себе сильнее, чем от крика. - Тебя дома не было. Ты в Соколе на калыме пропадал. А мы съездили, как люди, всё честь по чести. Воля его была - мне дом оставить. Я при нём двадцать лет. А ты явился к готовому.
- Он с весны крестик ставил, - выговорил Савелий. - А тут - подпись.
- Мало ли. В тот день полегчало человеку. Перед смертью просветление бывает. - Глафира поджала губы. - Грех тебе, Савелий. Над отцовой волей вздумал шуметь.
Капитолина Ермолаевна осторожно положила лист на стол, разгладила ладонью и накрыла промокашкой, будто прятала от солнца.
- Завещание оглашено, - сказала она ровно. - Свидетельство о праве на наследство я выдам по истечении установленного срока, шести месяцев со дня смерти. Срок ещё не вышел. Прошу всех получить по экземпляру и зайти в назначенный день.
Глафира поднялась первой, кивнула сухо и пошла к двери, прямая, как штакетина. Устинья метнулась было к брату, но мать обернулась - и девочка, опустив голову, пошла за ней.
Савелий остался стоять.
- Капитолина Ермолаевна, - сказал он тихо. - Это не отцова рука.
Нотариус сняла очки, потёрла переносицу. За тридцать лет в нотариате она оглашала сотни завещаний, и большая часть людских ссор над наследством была обыкновенной жадностью, которую закон умеет успокоить. Но бывало и другое. И эту разницу она научилась чувствовать кожей.
- Садитесь, Савелий Прохорович, - сказала она. - Расскажите по порядку. С чего болезнь, когда слёг, кто его в эти месяцы видел. И как именно он расписывался последние месяцы. Подробно.
Так в маленькой конторе на краю площади началось дело, которое в Кадникове потом долго звали «мачехиным».
В этом доме Савелий вырос.
Пятистенок поставил ещё дед - добротно, на века, на сухом месте за переулком, спиной к ветру, лицом к реке. Лиственничные венцы внизу не брала гниль, тёсаная крыша держала любой дождь, наличники отец сам резал зимними вечерами: солнышки, петушки, виноградные гроздья, каких в Вологодской области отродясь не росло, а на резьбе вились. У крыльца стояла яблоня - белый налив, посаженная в год, когда Савелий родился; теперь она была выше конька, и каждую осень роняла в траву крупные, прозрачные с боку яблоки.
Мать Савелий почти не помнил - она умерла, когда ему было четыре. Через два года отец привёл в дом Глафиру, вдову из ДвИницы. Она была не злая - Савелий, став взрослым, честно себе в этом признавался, - но и не своя. Холодная. Дом держала в строгости: половики выбиты, занавески крахмалены, в красном углу ни пылинки. Кормила, обшивала, к учителям ходила - а тепла между ними так и не завелось. Когда родилась Устинья, Глафира оттаяла к дочери, а пасынок остался при доме как при чужой родне: вроде свой, а вроде и нет.
Савелий ушёл рано - в город, в ремесленное, потом плотничал, столярничал, женился. Жена, Ефросинья, тихая и ласковая, умерла после долгой болезни на третий год; детей у них не было, и с тех пор Савелий жил один, работал в райпромкомбинате и часто думал, что дом, где он родился, - единственное тёплое место, что у него осталось на свете. К отцу ездил, помогал, чинил. А когда отец слёг, перебрался обратно - ставил уколы по ночам вместе с Пелагеей, носил воду, топил печь. Глафира варила, стирала, сидела у постели днём. Они почти не разговаривали, но дело делали оба.
Отец умер в декабре, в районной больнице, тихо, под утро. Болезнь его доела - врачи давно сказали, что помочь нельзя, и можно только облегчить. Хоронили всем переулком; Глафира плакала в голос, как положено вдове, и Савелий тогда подумал, что, может, и впрямь была у неё к отцу какая-то своя любовь.
А в мае выяснилось про завещание.
Капитолина Ермолаевна Калитина была из тех нотариусов, что помнят не только статьи, но и людей. Она знала, что Прохор Кологривов последние годы получал пенсию через сберкассу с крестиком вместо подписи - потому что соседняя контора и сберкасса были, считай, в одном дворе, и про дрожащую руку столяра в Кадникове знали все. Подпись на завещании она увидела сразу - и сразу поняла, что та живая, чёткая, нездешняя по времени. Но вслух при оглашении сказать не могла: её дело - огласить, а не судить.
После ухода Кологривовых она долго сидела одна. Потом написала записку и отправила со сторожем в Сокол, в райисполком, - юрисконсульту Огарёву.
Терентий Митрофанович Огарёв пришёл в обед. Был он сухощав, в очках, с папкой под мышкой, говорил медленно и по делу. Они с Калитиной сработались давно: она - по нотариату, он - по гражданским тяжбам района, и оба не любили, когда закон обходят с чёрного хода.
- Завещание удостоверено в СЯмже, - сказала Капитолина Ермолаевна. - Нотариусом БезматЕрных. Он, я слышала, в декабре ушёл на пенсию, переехал к дочери в ГрязовЕц. Человек был не злой, но под конец службы - небрежный. Удостоверял, не выходя из-за стола.
- А завещатель к нему ездил?
- В том и дело. По бумаге - «лично явился, дееспособность проверена». А Кологривов в ноябре не вставал. Семьдесят вёрст по тракту, в распутицу, умирающий человек - да он бы такой дороги не вынес. - Она помолчала. - И подпись, Терентий Митрофанович. Подпись не его.
Огарёв надел очки, склонился над листом. Долго смотрел.
- Похожа, - сказал он наконец. - Очень похожа. Но... ровная слишком. Под линеечку. У больного так рука не пойдёт. - Он выпрямился. - Это, Капитолина Ермолаевна, не наше с вами дело - на глаз решать. Это эксперты должны сказать. Пусть пасынок подаёт иск об оспаривании завещания. А там - экспертиза почерка. Они по образцам всё расскажут.
- А образцы где взять?
- Найдём. Трудовая книжка с подписями, заявления в комбинате, в военкомате. Письма, если писал кому. И - самое главное - ведомости сберкассы за последние месяцы, где он крестик ставил. - Огарёв снял очки и протёр их платком. - Вот это и будет гвоздь. С весны человек не мог расписаться. А тут вдруг расписался лучше прежнего.
Иск Савелий подал через неделю. Огарёв помог составить бумаги, а Савелий выдал ему доверенность на представительство в суде.
Это оказалось не быстро и не просто. Глафира, узнав, наняла адвоката из Вологды - обходительного человека в шевиотовом костюме, который на первой же беседе у судьи говорил гладко: воля покойного священна, вдова прожила с мужем двадцать лет, выходила его в болезни, а пасынок, мол, объявился к наследству, отца годами не навещал и теперь зарится на дом. Глафира при этом сидела с лицом оскорблённой праведницы и время от времени промокала глаза платком.
- Я последнюю волю Прохора исполняю, - повторяла она. - Он мне дом отписал. Грех это - отцову волю ломать.
Савелий слушал, и у него свело под рёбрами. Не из-за дома даже - из-за того, что отцову руку, его живую, настоящую руку, кто-то взял и подделал, чтобы прикрыть жадность словом «воля». Будто отца обокрали ещё раз, уже мёртвого.
Суд назначил почерковедческую экспертизу. Образцы собирали всем миром. Огарёв сделал запрос в райпромкомбинат - оттуда принесли личное дело Прохора Кологривова с десятком собственноручных заявлений и расписок за двадцать лет. Из военкомата прислали учётную карточку. Пелагея Кобылина, участковая медсестра, принесла амбулаторную карту: там чёрным по белому стояли записи за последние месяцы - «тремор рук», «писать не может», и подшитые расписки за лекарства, на которых вместо подписи - крестик и её приписка сбоку. А из сберкассы счетовод Кузьма Ермилыч выдал заверенную выписку: ведомости на выдачу пенсии за апрель, май, июнь, июль семьдесят пятого - и всюду вместо подписи кривой крест и пометка «за больного, не могущего расписаться».
- Какой же он неграмотный, - усмехнулся Огарёв, складывая бумаги. - Грамотный. Всю жизнь расписывался. Просто рука к концу отказала. А они, видать, понадеялись, что про крестики никто не вспомнит.
Экспертизу делали в Вологде, в областной лаборатории. Ждали полтора месяца. За это время в Кадникове Глафира вела себя так, будто всё уже решено: ходила по улице прямая, с соседями здоровалась сухо, на Савелия не глядела. Один раз только, у сберкассы, остановилась против него и сказала тихо, без злобы, почти спокойно:
- Зря ты это затеял, Савелий. Деньги переведёшь, нервы измотаешь, а дом всё одно мой будет. Бумага есть. Бумага сильнее тебя.
- Бумагу люди писали, - ответил он. - Люди и проверят.
Она поджала губы и пошла дальше.
А дома, в эти недели, тихо назревала вторая беда - Устинья.
Девочка металась. Мать была мать - родная, единственная; но и брата она знала с детства, он катал её на санках, чинил ей коньки, привозил из города леденцы. И отца помнила - как тот последние месяцы держал Савелия за руку и просил чего-то шёпотом. Что просил, Устинья тогда не разобрала. А теперь, когда мать с адвокатом, а брат с судом, девочка не знала, на чьей ей стороне, и оттого худела и молчала.
Однажды в июле она пришла к Савелию на работу, в столярку. Встала в дверях, в школьном платье, бледная.
- Сава, - сказала она (так звала его с малолетства). - Папка перед смертью тебя за руку держал. Я слышала, он шептал: «Не бросай дом, Савушка. Дом - он наш, общий». Я думала, померещилось. А теперь думаю - может, не померещилось?
Савелий отложил рубанок. Опилки кружились в косом луче из окна.
- Не померещилось, Устя, - сказал он. - Он мне это сказал. И ещё сказал: чтоб тебя я доучил. Чтоб ты в люди вышла. Это и есть его воля. Настоящая. А не бумага из Сямжи.
Устинья постояла, кусая губу. Потом подошла и ткнулась лбом ему в плечо, как маленькая, и заплакала беззвучно. Савелий гладил её по голове рукой в стружке и молчал. За окном на СодИме звенели голоса купающихся ребят, и пахло свежим тёсом и тёплой смолой.
Заключение пришло в конце августа.
Их вызвали в Сокол, в районный народный суд, в старое здание с белёными стенами и скрипучими половицами. Собралось пол-Кадникова: дело было громкое, в очередях только о нём и говорили. Глафира пришла в новом тёмном платье, с вологодским адвокатом; села прямо, не снимая перчаток. Савелий - в чистой рубахе, Устинья рядом с ним, и это уже само по себе было видно всем: девочка села не к матери.
Судья, немолодая женщина с усталыми добрыми глазами, открыла заседание и предоставила слово эксперту. Поднялся приезжий из Вологды - в сером пиджаке, с папкой.
Он говорил долго и сухо, по-научному, и в тишине зала каждое слово ложилось как гвоздь.
- Для исследования представлены завещание от восемнадцатого ноября семьдесят пятого года и свободные образцы подписи Прохора Кологривова: заявления, расписки, личное дело, учётная карточка и ведомости сберкассы за апрель-июль. Подпись на завещании выполнена с подражанием прежним подписям. Есть признаки подготовки: остановки пера, подрисовки, замедленное движение. В последние месяцы жизни Кологривов подписей не выполнял вовсе - ставил крестик, что сходится с медицинскими записями. Вывод категорический: подпись на завещании выполнена другим лицом.
В зале стало очень тихо. Кто-то охнул у задней стены.
Адвокат вскочил.
- Ходатайствую о повторной экспертизе, - заговорил он гладко. - Заключение спорно. Подражание не доказывает подлога. Возможно, рука дрогнула от болезни, оттого и неровность...
- Гражданин адвокат, - мягко перебила судья, - эксперт как раз и говорит, что неровность не от болезни, а от подражания. От болезни ставят крестик. А чтобы вывести чужой росчерк ровно - нужно его срисовывать. Сядьте, пожалуйста.
Тогда поднялся Огарёв - как представитель, поддерживающий иск. Он не повышал голоса.
- Установлено и место, - сказал он спокойно, глядя не на адвоката, а на Глафиру. - Нотариус Сямженской конторы, удостоверивший завещание, опрошен. Он показал, что завещатель к нему лично не являлся, а текст и просьба об удостоверении были переданы через приехавшую женщину, представившуюся женой. Дееспособность завещателя он не проверял и проверить не мог. - Огарёв сделал паузу. - Установлен и человек, писавший текст завещания, - почерк документа не принадлежит ни покойному, ни нотариусу. Круг лиц, кто мог это устроить и кому это было выгодно, узок. Очень узок.
Это был не вопрос. Это был блеф наполовину - про «писавшего» эксперт сказал лишь, что текст чужой, а имени ещё не было; но прозвучало так, будто кольцо уже сомкнулось.
Глафира впервые за всё заседание шевельнулась. Не дрогнула, нет - выпрямилась ещё прямее.
- Я выполняла последнюю волю мужа, - сказала она громко, на весь зал. - Прохор хотел мне дом оставить. Мне добрые люди помогли бумагу справить, потому что сам он уже не мог. Что я, на улице должна остаться после двадцати лет? Грех вам всем. Я требую адвоката, я этого так не оставлю.
- Адвокат при вас, гражданка Кологривова, - сказала судья. - А волю мужа, если бы он хотел вам дом оставить, можно было оформить у постели - с нотариусом или врачом, а если сам он уже не мог подписать, с рукоприкладчиком и указанием причины. Зачем же чужой рукой выводить подпись и возить бумагу за семьдесят вёрст к нотариусу, который завещателя в глаза не видел?
Глафира не ответила. Сжала губы и стала смотреть в окно, как тогда, в конторе.
Суд удалился. Ждали недолго.
Завещание от восемнадцатого ноября признали недействительным - как составленное с подделкой подписи завещателя. Наследство постановили делить по закону: по трети дома и вклада - пережившей супруге, сыну и несовершеннолетней дочери наследодателя. Материалы о подделке документа и мошенничестве суд направил прокурору.
Уголовное дело шло своим чередом, медленно, по-зимнему. Глафира до конца держалась своего: «выполняла волю», «помогли добрые люди», имён «добрых людей» не называла. Но круг и вправду был узок, и следствие размотало его без её помощи: нашёлся в Двинице дальний Глафирин свояк, бывший писарь, который за старый долг перед ней, бутылку и несколько красненьких вывел по старым отцовым бумагам и текст, и подпись; он-то, прижатый, и рассказал, как было. Сямженского нотариуса притянули за небрежность по службе. А Глафире вменили подделку документа и мошенничество - попытку завладеть домом и вкладом в обход закона.
Суд по уголовному делу был зимой. Дали ей четыре года. После приговора гражданское дело подняли снова: Глафиру признали недостойной наследницей, и её долю поделили между детьми Прохора - Савелием и Устиньей.
Она и приговор слушала с сухими глазами и сжатым ртом. Когда уводили, обернулась к Устинье и сказала: «Учись, дочка. Слушай Савелия». До последнего она держалась за слово «воля». Повторяла его следователю, судье, Устинье. И, может, уже не отделяла его от собственной корысти.
Устинью Савелий взял к себе. Оформил попечительство - благо была единокровная сестра, и закон разрешил. Девочка осталась в родном доме, в своей комнатке с геранью на окне, доучилась в десятилетке.
Следующим летом Савелий привёл дом в порядок.
Он перебрал крышу, сменил подгнившие тесины, поправил завалившийся угол сарая. Вырезал новые наличники - по отцовым лекалам, те же солнышки и петушки, только солнышек добавил, чтоб светлее было. У реки, на отлогом берегу за баней, развёл сад: посадил молодые яблоньки рядком, кусты смородины и крыжовника, разбил грядки - лук, морковь, огурцы. Старую яблоню, белый налив, обкопал, подкормил, подвязал отяжелевшие ветки.
И той осенью белый налив дал яблоки, каких давно не давал: крупные, прозрачные сбоку, с ладонь. Устинья насобирала яблоки в подол и рассыпала на столе. Дом, выскобленный и протопленный к холодам, запах стружкой, спелыми яблоками и хлебом, что подходил в печи к ужину. Так пахло когда-то при отце. И так, Савелий теперь твёрдо знал, отец хотел, чтобы в этом доме пахло всегда.