В субботу я уходил на работу в семь. Маша ещё спала. Катя сказала — не буди, я её потом сама отвезу к бабушке, заберёшь вечером. Я сказал окей и ушёл. Вечером забрал Машу от тёщи. Маша была весёлая, рассказывала про мультики.
Про собаку — не рассказала. Тогда.
В понедельник Маша ела кашу и не смотрела на меня.
— Папа, а у того дяди собака живёт с ним или в будке?
Я поставил кружку.
— Какого дяди, Маш?
— Ну того. К которому мама ходила в субботу. У него такая смешная — рыжая, лохматая, на тряпку похожа. Она меня облизала.
— Ты была с мамой в субботу?
— Ага. Мы ненадолго заходили. Мама сказала, что это коллега. А собаку зовут Буся. Смешное имя, правда?
В субботу Катя была на семинаре в Ярославле.
Я сам гладил ей блузку в пятницу вечером.
Маша доела кашу, собрала рюкзак, уехала в школу.
Я остался на кухне.
Смотрел на её тарелку с остатками геркулеса.
Мы. Ненадолго заходили. Не «мама заходила». Мы.
Значит, Маша была внутри. Видела квартиру, видела этого мужика, видела собаку. Собака облизала ей руку, и Маша запомнила имя — Буся. Семь лет, дети запоминают всё, что им интересно, и не запоминают ничего, что взрослые считают важным.
А потом теща привезла дочь домой. Мне. Я взял Машу на руки в коридоре — она всегда прыгает, когда давно не видела — и ничего не почувствовал.
Она уже знала что-то, чего не знал я.
На работу я всё-таки поехал.
Не потому что хотел. Просто надо было куда-то деть руки и голову. У нас объект сдавался в среду, бумаг было выше крыши, прораб звонил с утра три раза.
Я сидел за столом, смотрел в акты, не видел цифр.
Я не мог выбросить из головы одну вещь. Собаку звали Буся. Маша запомнила кличку.
Значит, они были там не две минуты.
Свело челюсть. Я встал, вышел покурить. Коллега Димка удивлённо посмотрел, но промолчал.
В обед я не пошёл в столовую.
Сидел в машине на парковке, пил холодный кофе из термоса, смотрел в лобовое.
Я начал считать — сколько раз за последние полгода Катя была «занята» в выходные. Получалось много. Слишком много для человека, у которого всё нормально дома.
Вечером я спросил у Маши между делом, пока она делала уроки.
Сел рядом, сделал вид, что смотрю в её прописи.
— Маш, а далеко вы ездили в субботу?
— Не-а. Близко совсем. Минут десять на машине.
— А потом что делали?
— Потом поехали. Мама сказала — уже поздно, бабушка ждёт.
Маша кивнула с серьёзным видом и вернулась к прописям.
Десять минут.
До Ярославля — два часа в одну сторону.
Катя вернулась в воскресенье вечером — как обычно, около восьми.
Чуть уставшая, оживлённая. Купила Маше йогурты в «Перекрёстке», поцеловала в макушку, спросила про школу. Нормальная мама, нормальный вечер.
Я смотрел на неё из коридора.
Пять месяцев — это если считать с мая. Она всё это время заходила домой вот так. Целовала Машу в макушку. Спрашивала про школу.
Маша укладывалась спать в половине девятого.
Я дождался, пока за ней закроется дверь.
Вышел на кухню. Поставил перед Катей чай. Сел напротив.
— Маша рассказала мне про дядю с рыжей собакой, — сказал я.
Катя не подняла голову от телефона.
— Что?
— Говорит, вы заходили к нему в субботу. Собаку зовут Буся. Маша запомнила.
Пауза — секунды две.
— А, это. Мы заехали буквально на пять минут, по дороге. Коллега, у него документы были нужные для работы.
Ровно сказала. Без запинки.
— По дороге куда? — говорю. — Ты везла Машу к маме, потом на автовокзал. Какой коллега по дороге?
— Ну, мы заехали до автовокзала. Он живёт в том районе.
— Маша говорит — десять минут от нашего дома. Автовокзал — в другой стороне.
Катя наконец подняла голову.
— Серёж, я не понимаю, к чему ты клонишь.
— Маша говорит — десять минут от нашего дома. — Я смотрел на неё. — Автовокзал в другой стороне. Мамин дом — тоже. Так куда ты по дороге заезжала?
— Ну, может, она напутала. Она ребёнок.
— Она не путает, когда ей интересно. А собака ей понравилась.
Катя смотрела на меня.
— Покажи бронь гостиницы, — сказал я.
— Что?
— Бронь. Ты же бронировала номер в Ярославле. Покажи подтверждение на почте.
— Серёжа, ты серьёзно?
— Или билет на автобус. Что угодно с датой и городом.
Она не взяла телефон. Не полезла на почту.
Просто смотрела на меня.
— Катя.
— Я удалила.
— Что удалила?
— Переписку. Письма. Я… я чистила.
Я встал. Открыл ящик под плитой, достал старую пачку Явы. Закурил прямо на кухне, чего никогда не делал.
Катя смотрела на сигарету.
— Покажи тогда программу семинара, — сказал я. — Ты всегда привозила распечатку. У тебя папка есть, я видел.
— Серёжа, перестань.
— Покажи папку.
Молчание.
Я докурил. Затушил о край раковины, бросил в мусор.
— Катя.
— Хорошо, — сказала она.
Тихо. В стол.
— Хорошо — что?
Она не ответила. Я и не ждал.
— Сколько? — спросил я.
Долгая пауза. Где-то за окном проехала машина, фары мазнули по потолку.
— Пять месяцев.
Пять месяцев — это май. Длинные майские. Пруд, утки, Маша бежит к воде.
Катя осталась дома. Сказала — дела.
— Ты взяла туда Машу, — сказал я.
Катя подняла голову.
— Я не планировала. Она просто была в машине, я думала — быстро, она даже не поймёт…
— Она запомнила собаку.
— Серёжа…
— Она мне рассказывала утром. С удовольствием. Смешная, говорит, на тряпку похожа. Зовут Буся. А если бы она поняла?
Катя молчала.
— Если бы начала спрашивать меня про него? Что бы ты ей сказала?
— Не знаю.
— А если бы назвала его по имени?
Катя отвернулась.
— Не знаю.
— Вот именно. Не знаешь.
Я смотрел на неё и впервые за весь вечер думал не про измену.
Не про пять месяцев. Не про ложь.
Только про то, что моя дочь сидела в чужой квартире и гладила собаку человека, о котором я даже не подозревал.
Катя замолчала.
Капал кран в ванной — мы давно собирались починить, всё руки не доходили. Маша спала за стенкой.
— Почему ты взяла её туда? — спросил я.
Не про измену спросил. Про это.
Катя не ответила.
Может, потому что ответа не было. Может, потому что любой ответ был бы хуже молчания.
Я вышел в коридор.
Сумку собирал минут десять.
Зубная щётка, смена белья, зарядка, бритва. Треснувший чехол на рабочем телефоне зацепился за подкладку куртки — собирался поменять, всё откладывал.
Катя вышла следом. Встала в дверях спальни.
— Серёжа. Давай поговорим нормально. Объясни мне, что ты сейчас делаешь.
— Уезжаю.
— Надолго?
— Не знаю.
— А Маша? Утром ей в школу.
— Утром ты отвезёшь. Ты здесь.
Я надел куртку. Взял сумку.
— Серёжа. Ты же не можешь просто уйти.
Я посмотрел на неё.
— Почему? Уже ухожу.
Антон живёт через два района. Я позвонил с дороги — он открыл дверь, посмотрел на мою сумку, на моё лицо, кивнул и ничего не спросил.
Хороший брат. Мало говорит в нужные моменты.
Поставил кружку с чаем, включил хоккей вполголоса, сел рядом. «Локомотив» играл с кем-то, я не видел с кем — смотрел в экран и не видел счёта.
Думал про квартиру.
Семь лет назад мы с Катей въехали — пустые стены, запах краски, раскладушка посреди комнаты, потому что диван привезли только на следующий день. Мы тогда заказали пиццу, сидели на полу, смеялись.
Через год родилась Маша.
Я помнил, как вёз их из роддома. Как боялся на каждом повороте. Как Катя держала сверток и смотрела в окно — спокойно так, уверенно, будто всё уже знала.
Хоккей закончился. Антон выключил телевизор.
— Ляг поспи, — сказал он.
Я лёг. Долго смотрел в потолок.
Заснул под утро.
Маша написала в восемь утра.
Большими буквами, три ошибки:
«ПАПА ГДЕ ТЫ МАМА ГОВАРИТ ТЫ ПО РАБОТЕ»
Я смотрел на экран.
Набрал ответ — «скоро увижу тебя, зайчик». Стёр. Написал снова. Отправил.
Телефон убрал. Достал снова.
Перечитал её сообщение.
ГОВАРИТ.
Она ещё путает буквы. Учительница говорит — нормально, все путают в первом классе, к третьему пройдёт.
К третьему классу ей будет девять.
К тому времени она, наверное, уже будет понимать — почему папа живёт не дома. Начнёт спрашивать. Сначала осторожно, потом прямо — она всегда спрашивает прямо, это у неё от меня.
Что я ей скажу?
Я сидел на диване у Антона, держал телефон, и у меня не было ответа на этот вопрос. Ни одного нормального ответа.
Катя позвонила в обед.
Я ответил.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально.
— Маша спрашивает.
— Я ей написал.
Пауза.
— Серёжа. Мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно. Можем встретиться вечером?
— Пока не готов, — сказал я.
— Серёжа…
— Катя. Пока не готов. Позвоню, когда буду готов.
Она помолчала.
— Хорошо.
Я убрал телефон.
Встал, оделся, вышел на улицу.
Шёл куда-то без цели, просто шёл. Мимо детской площадки, мимо продуктового, мимо автомойки, где всегда очередь по выходным.
Думал про одно.
Пять месяцев она жила двойной жизнью. Приезжала домой, целовала Машу в макушку, спрашивала про школу.
А в какой-то день взяла дочь с собой.
Не оставила у подруги, не придумала другой повод, не перенесла встречу.
Взяла с собой.
Почему — я так и не понял. И, наверное, любой ответ, который она мне даст, меня не устроит.
Некоторые вещи не объясняются так, чтобы стало легче.
Я вернулся к Антону, когда уже темнело.
Он жарил картошку, по кухне шёл запах лука.
— Садись, — сказал он.
Я сел.
Мы поели молча. Потом сидели, пили пиво, и Антон что-то рассказывал про работу — не важно что, просто говорил, чтобы не было тишины.
Я слушал вполуха. Думал про Машу.
Завтра она придёт из школы. Спросит у Кати, где папа. Катя скажет что-нибудь. Маша примет это — пока принимает, она ещё верит взрослым.
Я достал телефон. Написал Маше:
«Зайчик, завтра после школы я заберу тебя. Поедем за мороженым».
Она ответила через минуту.
«УРА!!!!! ШОКОЛАДНОЕ»
Я смотрел на экран. Долго не убирал телефон. Потом положил его рядом.
И просто сидел.