— Оленька, ну ты хоть улыбнись, юбилей всё-таки! Сидишь сычом, людей пугаешь.
Тамара Сергеевна сказала это на весь стол и кивнула на Ларису — та сидела по правую руку от Виктора, как своя.
— Лариска вон не родная, а приехала. Уважила старуху.
— Уважила, — ровно сказала Ольга и села.
Дача гудела роднёй. На клеёнке теснились салаты в чужих мисках, посередине возвышался торт с ценником «389 руб.», не оторванным. Виктор разливал по рюмкам и на жену не смотрел. Изучал этикетку на бутылке так, будто там было написано что-то важное про его жизнь.
Лариса поправила колечко с мелким цирконом и улыбнулась Ольге одними губами. Платье на ней было новое, бирка спрятана за воротник — Ольга заметила краешек картонки между лопаток.
— Витенька, ты салатику подложи Ларисе, — командовала свекровь. — Она ж с дороги, исхудала вся. Одинокая женщина, кто о ней позаботится.
— Я положу, — сказал Виктор и потянулся к миске.
Ольга смотрела, как он накладывает «однокласснице» оливье. Аккуратно, горкой. О ней так не заботился двадцать семь лет.
Тридцать две тысячи в месяц, подумала она. Восемь месяцев. Триста восемьдесят четыре. На бирку, видно, тоже хватило.
Она знала суммы до рубля. На семейном счету лежали деньги на ремонт дачи — семьсот двадцать тысяч, копили три года. В апреле она открыла приложение свести квартальные траты и увидела двенадцать переводов. Один и тот же номер карты. Тридцать две тысячи, первого числа, как по будильнику.
— А чего невестка-то у тебя смурная, Тамар? — встряла тётя Зоя, сестра свекрови, и потянулась через стол открыть дверцу буфета. — О, у тебя огурчики тут. Я свои выставлю, мои ядрёнее.
Тётя Зоя выставила на стол свою банку и придвинула к себе хлебницу.
— Смурная, потому что характер, — пожала плечами Тамара Сергеевна. — Гордая больно. Деньги считает. А Витя у нас добрый, в отца. Доброго каждый норовит обидеть.
— Я не обижаю, — сказала Ольга.
— Да брось! — свекровь пристукнула вилкой. — Я мать, я вижу. Витя весь извёлся. А всё ты со своими подсчётами.
Лариса наконец подала голос. Тихий, бархатный.
— Оля, вы не думайте ничего такого. Мы с Витей с восьмого класса дружим. Я ж в беде была, развелась, из чужого города сорвалась. Не к кому приткнуться.
— Не думаю, — сказала Ольга.
— Я ж не виновата, что одна осталась, — Лариса вздохнула и поправила колечко. — Хорошо, есть люди отзывчивые. Витя — он святой человек. Не каждый муж жене позволит другу помочь.
— Не каждый, — согласилась Ольга.
Позволит. Будто речь о тарелке супа. Восемь месяцев он первого числа нажимал «перевести» и говорил себе, что это не измена, а добро. Статус «в сети» у него по вечерам горел подолгу — Ольга думала, работа.
— Вот видишь, и Оля не против, — обрадовалась свекровь. — Что я говорила? Не любовница же, помощь. По-человечески.
Геннадий, муж тёти Зои, молча ел солёный помидор и в разговор не лез. Только тихо буркнул себе под нос:
— Помощь по тридцать второму числа.
— Чего ты там бубнишь? — обернулась к нему жена.
— Ничего. Ем.
Ольга знала и про переписку. Ноутбук стоял на кухне открытый, почта свёрнута, но не закрыта. «Спасибо за май, ты мой ангел». За май — будто за услугу ЖКХ. А ещё был договор аренды в его портфеле. Арендодатель и плательщик в одном лице, фамилия Виктора и там, и там. Квартиру он снимал на себя и платил за неё сам, чтобы «однокласснице в беде» было где жить.
И запись с домашней камеры, которую Ольга поставила в марте, когда первый раз кольнуло. Виктор на той записи говорил в трубку, матери:
— Мам, Оля ничего не знает. И не надо ей говорить. Это моё дело.
Тамара Сергеевна разлила компот, довольная собой.
— Ты, Оль, баба сильная, — продолжала она. — Должность у тебя, машина, в банке начальницей сидишь. Всё у тебя есть. А у Ларки — ни кола ни двора. Тебе что, копейки жалко на чужую беду? Жлобиха, что ли?
— Жалко? — Ольга положила вилку на скатерть. Ровно, рядом с тарелкой.
За столом стало тише.
— Тамара Сергеевна, мне ничего не жалко. Я уже всё посчитала.
— Чего ты там посчитала? — фыркнула свекровь. — Сидишь, как ревизор. Праздник же.
— Праздник, — сказала Ольга.
С торца стола подал голос Стас — племянник свекрови, парень лет тридцати, в кожаной куртке, хоть на улице стояла жара. Он весь вечер постукивал по столу ключами от машины, на которых болтался крупный брелок с логотипом автосалона.
— Тёть Оль, а вы по делу-то скажите, чего вы пристали к человеку, — лениво протянул он. — Дядь Витя бабе помог, ну и что? У меня вон тоже подруги есть, я им бывает скидываю. Это ж мужское дело. Не по-пацански жену в чужие финансы пускать.
— В чужие, — повторила Ольга.
— Ну а в какие? — Стас пожал плечами. — Это дядь-Витины деньги, он их зарабатывает. Хочет — помогает. Вы со своего банка тоже небось зарабатываете, на двоих живёте. Чего считать-то?
— Я считаю хорошо, — сказала Ольга. — Профессия такая.
— Молодец, Стасик, по делу сказал! — обрадовалась свекровь. — Вот, хоть кто-то с головой за столом. А то расселись.
Стас, довольный собой, откинулся на стуле и снова застучал ключами. Брелок с логотипом салона блеснул на солнце. За эту машину, как Ольга знала от родни, Стас до сих пор тянул кредит, а первый взнос ему свекровь подарила «на день рожденья, родная кровь».
— Лариса, а вы, я смотрю, тоже не бедствуете, — спокойно сказала Ольга. — Колечко новое. Платье с биркой. Хорошо вам беда далась.
Лариса вспыхнула. И тут её прорвало — медовость слетела, голос стал визгливым.
— А вы мне не считайте! — Лариса привстала. — Не ваше дело, на что я живу! Я Витю двадцать лет назад любила, между прочим, раньше вас! Это вы его у меня увели тогда! А теперь куском хлеба попрекаете?!
— Увела, — повторила Ольга.
— Да! — Лариса уже не сдерживалась. — Вы холодная, как из вашего банка вынутая! Цифры свои считаете, а человека рядом не видите! Витя со мной душой отдыхает! Понимаете — душой! А вы ему кто? Бухгалтер с пропиской!
— Лара, ну ты чего, — испуганно дёрнулся Виктор. — Сядь.
— А чего я?! — она обернулась к нему. — Скажи ей! Скажи, что я тебе ближе! Ты ж сам говорил!
Виктор побледнел и уставился в скатерть. Изучал на ней узор так, будто видел впервые.
— Говорил, — тихо сказала Ольга. — Это я тоже посчитала.
Она наклонилась, достала из сумки папку. Тонкую, на кнопке. Положила перед свекровью, мужем и Ларисой — посередине, чтобы всем было видно.
— Тут выписка по нашему счёту. Двенадцать переводов. Тут договор аренды — твоя фамилия, Витя, дважды. Тут письмо про май. И тут, — она положила сверху флешку, — твой разговор с мамой. Что я ничего не знаю.
Виктор протянул руку к папке и не дотянул. Рука легла на скатерть.
— Оль… — выдавил он. — Оль, это не то.
— То самое, Витя.
Лариса опустилась обратно на стул. Колечко с цирконом она крутила теперь на пальце быстро, нервно. Тётя Зоя медленно отодвинула свою банку огурцов обратно к буфету, будто её здесь и не было. Стас перестал стучать ключами.
— Виктор, к ремонту дачи мы больше не возвращаемся. Денег нет. Считай, ты вложился в Ларисину квартиру — я задним числом не против. Но семейного счёта больше нет. Я закрыла его сегодня утром. Остаток, триста тридцать шесть тысяч, лежит на моём личном.
— Ты… закрыла? — Тамара Сергеевна привстала. — Ты как смела! Это семейное!
— Закрыла, — сказала Ольга.
— Да это разбой! — свекровь сорвалась на визг. — Грабёж средь бела дня! Витя, ты слышишь, что она творит?!
— Слышу, мам, — тихо сказал Виктор, не поднимая глаз.
— Тёть Оль, вы это зря, — снова влез Стас, но уже не так уверенно. — Так-то некрасиво, при людях.
— А при людях деньги переводить красиво? — спросила Ольга.
Стас открыл рот и закрыл. Застучать ключами снова не решился.
— Оля, ну зачем при всех-то, — заныла Лариса, уже без напора. — Можно ж было дома, по-человечески. Я ж не со зла. Я в беде была.
— В беде? — повторила Ольга.
Лариса осеклась.
— Ты, Оля, бессердечная! — снова взвилась свекровь. — Я Ларку как родную приняла! Сорок лет дружбе! А ты ради юности Витиной копейку пожалела! Своя кровь — святое, а ты!
— Святое? — сказала Ольга и закрыла приложение в телефоне.
— Святое! — Тамара Сергеевна стукнула ладонью по столу так, что компот плеснул из стакана на скатерть. — Я этого дома хозяйка! Кого хочу, того и зову! А ты — пришлая!
— Двадцать семь лет пришлая, — сказала Ольга.
И тут свекровь зашла с козыря. Голос её упал, стал жалостливым, прицельным.
— А ты бы помолчала про семью-то. Сама-то. Детей еле родила, и тех на нянек спихнула, всё в свой банк бегала. Карьеристка. Тебе должность дороже мужа была. Вот он на сторону и потянулся, к душевному человеку. Сама виновата.
Ольга поставила стакан. Не резко. Просто поставила.
— На сторону, — повторила она. — Спасибо, Тамара Сергеевна. Это вы вслух сказали. При всех.
Свекровь поняла, что переборщила, и захлопнула рот. Но было поздно — слово «на сторону» уже висело над столом, и его слышала вся родня.
Геннадий тихо отодвинул свою рюмку на край стола. Подальше от центра. Будто говорил: я в этом не участвую.
— Тамара Сергеевна, с юбилеем вас, — сказала Ольга и встала. — Подарок на тумбочке, духи, вы любите. Я поеду. Продолжайте без меня.
— Оля! — взвизгнула свекровь. — Оля, ты куда?! На юбилее! Бога побойся! Люди же смотрят!
— Пусть смотрят, — сказала Ольга и поправила сумку на плече.
Она пошла к калитке. Такси заказала заранее — машина уже стояла у забора. Виктор поднялся следом, постоял на крыльце, держась за перила, и не пошёл за ней. Вернулся в дом. На кухню, к открытому ноутбуку, который теперь можно было и закрыть.
— Куда ты её отпустил! — донёсся из дома голос матери. — Догони! Извинись!
— За что, мам? — глухо спросил Виктор.
— Да за всё! Уйдёт же!
— Уже ушла.
В понедельник Ольга подала на развод и на раздел. Квартиру брали в браке, но первый взнос был её, добрачный, — бумаги сохранились в банковской ячейке. Дача записана на свекровь, но чеки на двести восемьдесят тысяч за крышу, забор и новую печь лежали в той же папке, копией.
Через две недели Виктор приехал к её подъезду с цветами. Большой букет, дорогой, не из ведра у метро. Ольга в домофон не ответила. По словам соседки снизу, букет он простоял на лавочке час, потом оставил и уехал, а цветы к вечеру забрала какая-то бабушка с пакетом из «Магнита».
Через месяц подписали соглашение у нотариуса. Квартира осталась Ольге, Виктору — компенсация миллион восемьсот, в рассрочку на три года. Лариса, как передали через общую знакомую — ту, что когда-то с Виктором в одной конторе чертежи сводила, — съехала из съёмной квартиры в первую же неделю. Платить за неё стало некому.
Стас, говорят, за дядю Витю перед роднёй больше не вступался — притих, как только узнал, что машину его теперь обсуждают вместе с кредитом. Тётя Зоя с сестрой после того юбилея рассорилась насмерть. Не из-за Ольги — из-за банки огурцов, которую Тамара Сергеевна назвала «кислой дрянью». Геннадий, по слухам, был доволен: меньше ездить на дачу.
Через три месяца позвонила свекровь — мириться. Голос медовый, будто и не визжала на весь стол.
— Оленька, ну что было, то было. Давай по-родственному. Приходи к чаю, я пирог испеку, твой любимый.
— Тамара Сергеевна, претензий у меня к вам нет, — сказала Ольга. — Но к чаю я больше не приду.
— Да как же так…
— Вот так.
Положила трубку.
Достала из ящика вторую копию выписки — ту, что заказала в банке про запас. Убрала в папку с документами по разделу.
Папку закрыла на кнопку. На всякий.