Весна пришла резко.
Ещё вчера по низине тянулся туман. Серый, мокрый, липкий. Он висел между домами, цеплялся за заборы, лез в щели.
А утром солнце ударило в окна.
Анастасия проснулась от света. Он лежал на стене жёлтым пятном, дрожал на раме, резал глаза. Пыль на подоконнике стала видна вся сразу. Сухая полоса. След её пальца на стекле.
Она села на кровати.
Андрей спал рядом. Лицо красное. Рот приоткрыт. От него пахло кислым потом и вчерашним спиртным.
Анастасия осторожно спустила ноги на пол.
Доска скрипнула.
Андрей шевельнулся.
Она замерла.
Он повернулся к стене и снова захрапел.
Можно.
Она встала, накинула кофту и вышла в коридор.
Дом был тихий. Не спокойный – именно тихий. Как перед криком. Из кухни тянуло холодной золой. В комнате матери что-то шуршало, потом стихло.
Анастасия остановилась у окна.
За стеклом двор казался чужим. Солнце обливало сарай, мокрую дорожку, кривой забор, тёмные пятна земли возле яблонь. После долгой сырости всё выглядело слишком явным.
В кармане кофты лежала записка. Бумага была мягкая, смятая. Пётр написал коротко, как говорил:
«После работы буду у старого моста. Нужно поговорить».
Анастасия знала эту строку наизусть. Вчера решила: не пойдёт. Нельзя. Достаточно того, что она уже начала ждать этих встреч.
Но утром солнце било в окно.
И решение стало слабым.
– Опять застыла?
Анастасия вздрогнула.
Варвара Петровна стояла в дверях кухни. Тёмный фартук был завязан крепко, руки красные от воды. Она смотрела так, будто Анастасия уже успела сделать что-то не так.
– Я сейчас печь посмотрю, – сказала Анастасия.
– Печь она посмотрит. Смотреть мало. Топить надо. К вечеру опять сырость полезет.
Варвара Петровна прошла к столу, подняла чашку, заглянула внутрь и поставила обратно.
– Матери воды давала?
– Ещё нет. Сейчас дам.
– Вот и дай. А потом простыни переберёшь. В кладовке всё валяется. Не дом, а проходной двор.
Анастасия кивнула и пошла к раковине. Вода из крана пошла мутная, с рыжим осадком. Она подставила ладони. Холод ударил в кожу.
Не отдёрнула.
Пусть.
Вода шумела по металлу. На секунду этот звук закрыл дом. Закрыл Варвару Петровну. Храп Андрея. Шорох матери за стеной.
– Ты чего воду льёшь? – крикнула свекровь. – Счётчик сам себя не оплатит.
Анастасия закрыла кран.
Пальцы онемели.
Она набрала чашку, взяла чистую тряпку и вошла к матери.
В комнате было душно. Воздух стоял тяжёлый, лекарственный. На тумбочке лежали таблетки, бинт, старая расчёска с редкими волосами между зубьями.
Татьяна лежала на спине и смотрела в потолок.
– Мам, – тихо сказала Анастасия. – Воды принесла.
Татьяна не сразу повернула голову. Сначала дрогнули веки. Потом губы. Потом взгляд нашёл дочь и будто задержался на ней.
– Светло, – прошептала она.
– Да. Весна.
– Рано.
– Что рано?
Татьяна подняла руку. Пальцы были сухие, горячие. Она схватила Анастасию за запястье и сжала неожиданно сильно.
– Рано радуешься.
Анастасия почувствовала, как внутри всё сжалось.
– Мам, выпей.
Она подложила подушку под спину матери, поднесла чашку. Татьяна сделала два глотка и закашлялась. Вода потекла по подбородку. Анастасия вытерла её тряпкой.
– Не туда идёшь, – сказала Татьяна.
– Куда?
– Там тоже дверь.
– Какая дверь?
Татьяна посмотрела мимо неё, в угол.
– Чужая.
Анастасия замерла.
Слова были больные. Непонятные.
Но стало холодно.
– Тебе нужно поспать, – сказала она.
Татьяна отпустила её руку. На коже остались белые следы.
Анастасия поправила одеяло, открыла форточку и вышла.
В коридоре её ждала Варвара Петровна.
– Долго ты там.
– Она плохо пьёт.
– Все плохо пьют, когда помирать собираются. Не стой столбом. Бери простыни.
В кладовке пахло пылью, сухими травами и старым бельём. Анастасия наклонилась к нижней полке. Простыни лежали комом. Тяжёлые, затхлые, с серыми сгибами.
Она вытащила одну, потом вторую.
В кармане хрустнула записка.
Анастасия прижала локоть к боку.
Варвара Петровна заметила.
– Что там у тебя?
– Ничего.
– Ничего у неё. Всё у тебя ничего. А потом ищи-свищи.
Анастасия взяла простыни обеими руками. Так, чтобы карман оказался закрыт.
– Я постелю.
– Постелишь. И пол у матери протри. Там запах уже по всему дому.
Запах.
Будто мать была не человеком, а испорченной вещью.
Анастасия резко вдохнула.
– Я протру.
На кухне глухо стукнул стул.
Проснулся Андрей.
– Настя! – крикнул он.
Она закрыла глаза.
Сейчас.
Андрей сидел за столом. Волосы взъерошены. Лицо опухшее. Перед ним стояла бутылка с водой, но он смотрел на неё так, будто и вода была виновата.
– Чай есть?
– Сейчас поставлю.
– У тебя всё сейчас. Голова трещит.
Анастасия поставила чайник.
– В город когда поедешь?
– Завтра. За лекарствами.
– Деньги есть?
– На лекарства хватит.
– А мне?
Она подняла взгляд.
– Андрей.
– Что Андрей? Мужу уже и спросить нельзя? Для матери есть, для аптек есть. Для себя, поди, тоже прячешь.
– Я ничего не прячу.
– Не ври.
Он сказал это тихо. От этого слово легло тяжело.
Анастасия налила кипяток. Пар поднялся между ними. На секунду лицо Андрея стало размытым.
К обеду дом прогрелся, но легче не стало. Тепло только вытянуло запахи наружу: сырость из углов, лекарства из комнаты матери, старое масло с полки.
Анастасия сменила простыню, протёрла пол, вынесла таз. Варвара Петровна находила новое дело за новым делом.
– Сходи за водой. И не копайся.
Анастасия сказала «хорошо». Ноги уже не чувствовались.
Только карман.
Записка лежала там, как горячий уголь.
После обеда Варвара Петровна ушла к соседке. Андрей снова лёг. Мать уснула. Дом впервые за день перестал смотреть на Анастасию.
Она стояла у двери и держала пустое ведро.
Можно было сходить к колодцу.
Это было не ложью.
Книга целиком
📌 Чтобы не пропустить продолжение, подписывайтесь на канал