Есть вещи, о которых индустрия горного туризма предпочитает не говорить вслух. Одна из них — кто именно стоит между богатым клиентом и вершиной Эвереста. Не верёвка и не кислород. Живой человек, которому нечем платить за ипотеку, кроме как собственным телом в самом опасном месте планеты.
18 апреля 2014 года в 6:45 утра ледопад Кхумбу издал звук, который выжившие описывают одинаково — «туу-унг». Глубокий удар, похожий на лопнувшую струну контрабаса. Через несколько секунд глыба льда весом от 7 до 14 тысяч тонн — размером с двенадцатиэтажный дом — сорвалась с западного гребня и накрыла маршрут, по которому в тот момент шли больше двухсот человек.
Всех погибших в тот день объединяло одно: они были непальцами.
За три часа до обвала 29-летний Нима Чхиринг вышел из Базового лагеря с 29-килограммовым баллоном на спине. Он трижды стоял на вершине Эвереста и знал ледопад как собственный двор. Примерно в 6:15, пробравшись через пробку из ста с лишним шерпов на покатом ледяном уступе, он почувствовал то, что на непальском называется «кан куру» — плачущее ухо.
Это не суеверие в привычном смысле. Горные народы, живущие рядом с лавинами поколениями, вырабатывают что-то вроде телесной памяти — реакцию на инфразвук, изменение давления, микровибрации, которые образованный европеец отмахнётся назвав «предчувствием». Нима Чхиринг пристегнул баллон к перилам и начал спускаться. По дороге вниз он предупредил всех встречных.
Большинство продолжило подъём.
«Мы не по своей воле поднимаемся», — ответил один из шерпов. Коротко и исчерпывающе.
В тот день на маршруте работал 56-летний Анг Тшири — один из старейших шерп на горе. Он объявил семье, что этот сезон последний: тринадцать лет готовки во Втором лагере, и теперь собственный ресторан в Тхамо, который он назвал просто — «Второй лагерь». Рядом шёл его двоюродный брат Дордже.
24-летний Лхакпа Тенцинг оставил дома жену с двухмесячной дочерью. 25-летний Пхурба Онгьял сказал сестре, что этот сезон будет последним. 19-летний Чхеванг поднимался впервые — вместе с зятем Каджи, которого после обвала успел поймать над трещиной.
Тенцинг 20-летний Пасанг Дордже нёс шест обеденного тента, термос и моток бечёвки. Он спрятался за ледяной глыбой, пока волна воздуха перед лавиной срывала снаряжение и рвала страховки. Когда облако осело, он с напарником начал звать третьего — Тенцинга. Никто не отозвался.
Выжившие описывают не боль — они описывают тишину. Руководитель Базового лагеря Курт Хантер вышел на плановый сеанс радиосвязи в 6:45. Услышал крики. Затем — ничего. Вышел из палатки и увидел ледопад в облаке ледяной пыли.
Сирдар Лакпа Рита поднялся к месту трагедии за два часа. Нашёл его по крови на снегу. Там уже работали пятьдесят человек — ломами, лопатами, руками. Четыре тела лежали под серой тканью. Лакпа опустился на снег и заплакал. Потом заглянул под тент: ни на одном не было куртки его компании. Встал и пошёл копать дальше.
Те, кто был засыпан, по его словам, могли прожить максимум четверть часа. Большинство не прожили и этого.
Все шестнадцать погибших были непальцами. Двадцать восемь детей остались без отцов. Одиннадцать человек умерли на одном пятачке — там, где скопилась очередь к лестнице, где Нима Чхиринг стоял меньше чем за час до обвала.
Западные СМИ назвали произошедшее «самой страшной катастрофой в истории Эвереста». Это правда. Но есть другая правда: средняя стоимость коммерческой экспедиции на Эверест в 2014 году составляла около 65 000 долларов с клиента. Шерпы, обеспечивающие безопасность этих экспедиций, зарабатывали от 3 до 6 тысяч за сезон — и именно они прокладывали маршрут, вешали верёвки и несли кислород через самый опасный участок горы по три-четыре раза за день.
Нима Чхиринг остался жив, потому что доверился «плачущему уху». Те, кто не мог позволить себе развернуться, — погибли.
Среди туристов, ради которых шерпы выходили в три ночи с 45 килограммами на спине, в тот день никто не пострадал. Они спали в лагере.
Спросите любого альпиниста, побывавшего на Эвересте коммерческим клиентом: знал ли он имена шерпов, которые несли его кислород? Сколько раз те проходили маршрут до его выхода? Где похоронены те, кто не вернулся?
Вопрос, конечно, риторический. Но именно риторические вопросы иногда стоит задавать вслух.