Термос она набила с вечера — крепкий чай с мятой, как всегда берёт на дачу, чтобы не возиться с газовой плиткой раньше времени. Положила в пакет тряпки, средство для мытья окон, большой чёрный мусорный мешок. Хлеб, кусок сыра, пара варёных яиц. Всё привычно, всё по списку.
Серёжа уехал накануне вечером — позвонил с трассы уже в половине одиннадцатого, сказал, что устроился в гостинице, что завтра встреча с партнёрами, что вернётся в четверг. Алёна пожелала спокойной ночи, выключила свет в спальне и подумала, что вот как раз хороший повод съездить на дачу одной. Без него. Без его «а зачем ты это туда кладёшь» и «по-моему, в прошлом году эту полку уже протирали».
Электричка в половине восьмого, почти пустая. Алёна сидела у окна, смотрела, как за стеклом плывут серые поля, редкие берёзки, дачные заборы — облупленные, просевшие, с кое-как прибитыми досками. Ранняя осень делала всё немного грустным, но по-хорошему грустным, как бывает, когда в воздухе пахнет прелой листвой и первыми заморозками.
На станции она купила в ларьке пирожок с капустой — горячий, жирный, совсем не полезный — и съела его прямо на ходу, пока шла через посёлок. Пальцы стали блестящими от масла, она вытерла их о бумажный пакет и выбросила в урну у магазина.
Участок открылся сразу за поворотом. Калитка — зелёная, с отходящей краской по нижнему краю — была заперта на замок. Алёна достала ключ, повернула, толкнула. Петли скрипнули, как всегда.
Вот тут она и остановилась.
На крыльце стояли сапоги.
Чужие.
Женские.
Яркие, тёмно-красные, с пряжкой сбоку. Новые, судя по подошве — почти без следов. Небольшой размер, тридцать шестой или тридцать седьмой. Стояли аккуратно, носками вперёд, как кто-то поставил нарочно, перед тем как войти в дом.
Алёна не сразу поняла, что именно она чувствует. Сначала было просто любопытство — может, соседка Тамара Ивановна что-то оставила? Но нет, Тамара Ивановна никогда не приходила к ним на участок без звонка, и потом — не её размер. Тамара Ивановна — сорок первый, широкая нога, она сама жаловалась каждый раз, когда примеряла сапоги на рынке.
Алёна поднялась на крыльцо. Потрогала дверь — та поддалась. Значит, открыта. Значит, кто-то внутри.
Она вошла.
В сенях пахло чужими духами. Сладковатые, с чем-то цветочным — не её запах, совсем не её. У Алёны уже три года одни и те же — «Climat», флакон на туалетном столике, ничего другого она не покупает. А это — что-то другое. Молодое, резкое.
Дверь в комнату была прикрыта. Из-за неё — тишина.
— Есть кто? — произнесла Алёна.
Пауза. Потом — звук, как будто кто-то резко сел на кровати.
Дверь открылась.
На пороге стояла девушка лет двадцати пяти. Растрёпанные тёмные волосы, куртка наброшена на плечи, в руке телефон. Испуганная, это было видно сразу — глаза широко открыты, губы чуть приоткрыты.
— Вы кто? — выдохнула она.
— Я? — Алёна даже не нашлась сразу, что ответить. — Я хозяйка этого дома.
Девушка побледнела.
— А вы кто такая? — теперь уже Алёна говорила, и голос у неё был совершенно спокойный — такой, каким она разговаривала с кассиршей в магазине, когда та не так пробивала товар.
— Я... — девушка замолчала. Сглотнула. — Я Катя.
— Катя. — Алёна поставила пакет на лавку у стены. — И что ты здесь делаешь, Катя?
— Мне сказали, что можно...
— Кто сказал?
Снова пауза. Девушка смотрела на неё, и в этом взгляде было что-то такое, что Алёна поняла раньше, чем та успела ответить. Поняла — и почувствовала, как внутри что-то медленно, как льдина, начинает трескаться.
— Серёжа, — сказала Катя тихо. — Сергей Андреевич. Он... он мне сказал, что здесь никого не будет. Что я могу приехать на пару дней. Подышать воздухом.
Алёна молчала секунду. Две. Три.
— Подышать воздухом, — повторила она.
— Я не знала... — начала девушка, и Алёна заметила, что у неё дрожат руки. — Он не сказал, что вы...
— Что я что?
— Что вы приедете. Он сказал, что вы в городе. Что вы никогда не бываете тут одна.
— Значит, он изучил мои привычки, — сказала Алёна. — Хорошо. Это полезно знать.
Она прошла мимо девушки в комнату.
Кровать была разобрана — её кровать, с голубым пледом, который они купили в ИКЕА четыре года назад. На столике у окна стояла кружка — чужая, с каким-то рисунком, Алёна такой никогда не видела. Значит, привезла с собой. Или... или она была здесь не впервые. Алёна осмотрела комнату внимательнее. На подоконнике — маленький флакон духов. Те самые, сладковатые. На крючке у двери — тонкий шарф, не Алёнин.
— Давно ты сюда ездишь? — спросила она, не оборачиваясь.
Девушка молчала.
— Я не кричу, — сказала Алёна. — Ты же видишь, что я не кричу. Так что можешь ответить нормально.
— С весны, — произнесла Катя совсем тихо.
С весны. С апреля, значит. Или с мая. Пока Алёна сажала рассаду томатов в ящики на балконе, пока ездила с дочкой к маме на майские — здесь была эта девушка. С кружкой. С духами. С тёмно-красными сапогами на крыльце.
Алёна подошла к окну. За стеклом — огород, грядки уже пустые, с засохшей ботвой. Яблоня с тремя оставшимися яблоками, которые она собиралась снять сегодня. Соседский забор, за которым виднелась труба бани.
— Собирай вещи, — сказала она.
— Я понимаю...
— Просто собирай. Я подожду на крыльце.
Она вышла. Села на ступеньку — прямо рядом с тёмно-красными сапогами — и достала термос. Налила чай. Мята, горячее, чуть сладкое. Руки не дрожали — это было странно, она ожидала, что будут дрожать.
Телефон в кармане. Она взяла его, открыла переписку с Серёжей. Последнее его сообщение — вчера в одиннадцать: «Добрался нормально. Спокойной ночи». Сердечко в конце. Она поставила телефон экраном вниз на ступеньку.
Через десять минут дверь открылась. Катя вышла с сумкой — небольшой, дорожной. Она оделась, причесалась, но всё равно выглядела потерянно, как человек, которого застали врасплох и он ещё не понял, как себя вести.
— Сапоги, — сказала Алёна.
Катя посмотрела вниз, потом нагнулась, подняла сапоги. Стала обуваться прямо на крыльце, стоя на одной ноге.
— Ты знала, что он женат? — спросила Алёна.
Пауза.
— Да.
— Хорошо, — сказала Алёна. — Это честно, по крайней мере.
Катя справилась с пряжкой, выпрямилась. Смотрела куда-то в сторону.
— Я не хотела вам причинять...
— Иди, — перебила её Алёна. — Электричка через сорок минут. Успеешь.
Калитка скрипнула. Шаги по дорожке — каблуки по гравию. Потом тишина.
Алёна сидела на крыльце и смотрела на огород.
В голове было очень тихо. Не пусто — нет, там вертелось много всего, — но тихо. Как бывает перед тем, как начинается что-то важное, что-то, после чего всё меняется, и ты это чувствуешь, но ещё не знаешь, как именно.
Она допила чай. Встала. Зашла в дом.
Сняла пальто, повесила на крючок. Надела старый фартук, который висел здесь с прошлого лета. Взяла из пакета тряпки, поставила ведро под рукомойник.
Она приехала делать уборку. Вот она и будет делать уборку.
---
Окна она мыла долго — сначала с улицы, потом изнутри. Стёкла за лето покрылись пылью и какими-то разводами, и ей нравилось это — протирать, видеть, как появляется чистая полоса, как свет начинает проходить лучше. Простая работа, понятная. Сделал — и видно, что сделал.
Кружку чужую она не выбросила. Поставила на полку. Потом подумала и выбросила всё-таки — в мусорный мешок, не глядя.
Флакон духов выбросила тоже.
Шарф — нет. Положила на лавку. Пусть Серёжа сам разбирается.
Около часа она нашла на полке за кастрюлями сложенную бумажку. Развернула — ничего особенного, старый список покупок, её рукой: «лук, морковь, масло подсолнечное, гвоздики для забора». Она не помнила, когда это писала. Улыбнулась — не потому что было смешно, а потому что не знала, что ещё делать с этой улыбкой.
Серёжа позвонил в три.
Алёна стояла на огороде, снимала яблоки с яблони. Телефон завибрировал в кармане. Она посмотрела на экран. Подождала, пока он перестанет. Положила яблоко в ведро.
Он позвонил снова через пять минут.
На этот раз она ответила.
— Алён, ты дома? — его голос, привычный, немного хрипловатый. — Я хотел спросить, ты не видела мои серые носки, я их искал перед отъездом...
— Серёжа, — сказала она.
— Что?
— Я на даче.
Пауза. Очень маленькая. Почти незаметная. Но она была.
— А зачем? — спросил он. — Ты же не говорила, что поедешь.
— Нет, не говорила. — Алёна сняла ещё одно яблоко. — Мне надо было убраться. Я убралась.
— Ну и как там?
— Нормально. Окна помыла. Полки протёрла.
— Хорошо. — Он помолчал. — Ты когда назад?
— Последней электричкой.
— Ладно. Я послезавтра вернусь, наверное. Встречи затянулись.
— Знаю, — сказала Алёна. — Встречи затягиваются.
Снова пауза. Чуть длиннее.
— Всё нормально? — спросил он.
— Всё нормально, — ответила она ровно. — Яблоки дособираю и поеду.
Она убрала телефон в карман.
Яблок оказалось неожиданно много — целое ведро. Крупные, с красным боком, твёрдые ещё. Она отнесла ведро в сени, поставила у двери. Потом вернулась, обошла участок. Смотрела на грядки, на теплицу с перекошенной рамой, которую Серёжа обещал починить ещё в июне. На поленницу у забора, наполовину разобранную.
Всё было её. Их. Общее.
Она думала об этом, пока шла обратно в дом. Что такое «общее», когда одна половина этого «общего» уже два года — или три? или с самого начала? — была чужой. Что в этом доме стояли чужие сапоги. Что чужая кружка стояла на её полке.
Она не плакала. Не потому что держалась — просто не шло. Слёзы были где-то внутри, но не подходили к поверхности, как будто ждали своего момента.
Алёна закрыла дом. Взяла сумку, пакет с мусором. Вынесла мусор в бак у калитки.
Заперла замок.
Пошла к станции.
---
Обратная электричка была полупустой, как и утренняя. Алёна сидела у окна, держала на коленях пустой термос. За стеклом темнело — осень темнеет рано, уже в шестом часу небо становится фиолетовым, а потом быстро чернеет.
Рядом сидела пожилая женщина с огромной клетчатой сумкой. Дремала, склонив голову на плечо. Напротив — парень в наушниках, что-то смотрел в телефон, лицо у него было совсем молодое, почти детское.
Алёна достала телефон. Открыла контакты. Нашла номер — «Маша подруга», ещё со старого телефона перенесённый, с маленькой буквы. Маша работала юристом. Специализировалась на семейных делах — они как-то разговаривали об этом мимоходом, года три назад, на чьём-то дне рождения.
Алёна смотрела на номер.
Потом убрала телефон.
Пока — ещё нет. Пока нужно просто доехать до города. Снять пальто. Поставить чайник. Выспаться.
А потом уже всё остальное.
За окном проплывали огни — дачные посёлки, переезды, одинокие фонари у дороги. Поезд шёл ровно, покачивался. Пожилая женщина рядом всхрапнула и проснулась, посмотрела на Алёну смущённо, улыбнулась.
— Далеко едете? — спросила она.
— В город, — ответила Алёна.
— И я в город. С дачи?
— С дачи.
— Убирались небось? Я тоже. Каждую осень одно и то же — зиму там никого не будет, а всё равно нужно убраться, законсервировать, проверить. — Женщина покачала головой с добродушным вздохом. — Муж у меня говорит: зачем ездишь, всё равно же никто не живёт. А я говорю: а вдруг что-то случится, а я не убрала.
— Правильно говорите, — сказала Алёна.
— Вот и я так думаю. — Женщина поправила сумку у ног. — Надо знать, что там всё в порядке. Что закрыто. Что чисто. Иначе как-то... неспокойно, что ли.
— Да, — согласилась Алёна. — Иначе неспокойно.
Она снова повернулась к окну.
Там уже совсем стемнело. Только огни и их отражения — смазанные, дрожащие, как будто нарисованные на мокром стекле. Алёна смотрела на них и думала, что утром она встанет, и будет обычное утро — чайник, чашка, свет из окна. И весь этот день — дача, сапоги, Катя с тёмными волосами и испуганными глазами, запах чужих духов — всё это будет уже вчерашним. Не прошедшим, нет. Но вчерашним.
А она будет решать, что делать дальше.
Она умела решать. Это она умела хорошо.
---
Дома было тихо. Дочка у бабушки до пятницы — Алёна сама договорилась на прошлой неделе, специально, чтобы съездить на дачу без спешки.
Вот и съездила.
Она разулась в прихожей. Повесила пальто. Прошла в кухню, поставила чайник. Пока закипало, стояла у плиты и смотрела на магниты на холодильнике — турецкие, из Питера, один с котом в очках, который дочка сама выбрала три года назад. Рядом — расписание кружков, написанное красным маркером: вторник, четверг, суббота.
Чайник щёлкнул.
Алёна налила кипяток в кружку, бросила пакетик. Взяла кружку двумя руками, как берут, когда хотят согреться, хотя в квартире было тепло.
Телефон завибрировал. Сообщение от Серёжи: «Ты добралась?»
Она прочла. Убрала телефон экраном вниз на стол.
Потом подумала. Взяла снова. Нашла номер Маши.
На этот раз нажала вызов.
Гудки. Раз, два. Три.
— Алёна? — удивлённый голос, немного сонный. — Ты чего в такое время?
— Маш, — сказала Алёна. — У меня к тебе вопрос. Не срочно. Ну, в общем... срочно. Ты сейчас можешь говорить?
Короткая пауза.
— Могу. Что случилось?
Алёна посмотрела в окно. Тёмный двор внизу, фонарь, скамейка под ним. Всё как всегда.
— Мне нужно понять, — сказала она медленно, — как делится дача, если она оформлена на него. И остальное имущество. Как это работает.
На другом конце провода тишина секунды на три.
— Ясно, — сказала Маша другим голосом. Рабочим, чётким. — Значит, так. Слушай внимательно.
Алёна села на стул у стола, взяла кружку. Чай был горячим — как раз.
Она слушала.
---
Серёжа вернулся в четверг вечером. Алёна открыла дверь, когда он позвонил в звонок, — она всегда открывала сама, не ждала, пока он достанет ключ.
— Привет, — сказал он. — Устал как собака.
— Ужин на плите, — ответила она. — Картошка и котлеты.
— Ты лучший человек на свете.
Он прошёл в ванную, потом на кухню. Сел, налил себе чай. Она сидела напротив, читала что-то в телефоне.
— Как съездила на дачу?
— Нормально, — сказала Алёна. — Убралась. Яблоки сняла.
— Молодец. — Он взял котлету, откусил. — Что-то ещё?
Она подняла взгляд.
— Да, — сказала она. — Есть кое-что ещё.
И она рассказала ему — ровно, без крика, по порядку. Про сапоги на крыльце. Про Катю с растрёпанными волосами. Про кружку. Про запах духов, который до сих пор она чувствовала, хотя, наверное, это уже было воображение.
Серёжа слушал и не перебивал. Лицо у него было такое, какое бывает, когда человек понимает, что оправдываться бесполезно — всё и так ясно.
— Алён... — начал он.
— Не надо, — сказала она. — Я не хочу сейчас это слушать. Я уже поговорила с Машей. Ты знаешь, кто такая Маша?
— Твоя подруга.
— Юрист. По семейным делам. — Алёна убрала телефон в карман. — У нас будет разговор. Серьёзный. Не сегодня — я не готова сегодня. Но скоро.
— Ты хочешь развода?
Она посмотрела на него.
— Я хочу, — сказала она, — чтобы всё было честно. Что из этого получится — посмотрим.
Она встала, собрала посуду, отнесла в раковину. Пустила воду. Стояла спиной к нему и мыла тарелку — медленно, тщательно, как моют, когда хотят занять руки.
За спиной была тишина.
Потом скрипнул стул. Шаги. Дверь в спальню тихо закрылась.
Алёна домыла посуду. Вытерла руки полотенцем. Посмотрела на кухонные магниты — кот в очках смотрел на неё с серьёзным видом, как будто одобрял.
Она взяла телефон и написала дочке: «Скучаю. Как у бабушки?»
Ответ пришёл быстро — смайлик с сердечком и фотография: дочка в бабушкином саду, щёки красные от холода, улыбается.
Алёна улыбнулась тоже.
Завтра будет завтра.
А сегодня — она сделала всё, что собиралась. Приехала на дачу. Убралась. Сняла яблоки. И узнала то, что нужно было узнать.
Она выключила свет на кухне и пошла спать — в гостиную, на диван, с запасным одеялом из шкафа.
Засыпала она быстро.