Субботний вечер. Час пик. Ведро с мыльной водой давно стало холодным. Галина Павловна выжала тряпку, с трудом разогнула затёкшую спину и приложила ладонь к ноющему крестцу. Шестьдесят лет — а она ползает на коленях по чужому линолеуму.
В торговом зале гудели холодильники. Покупатели толкались тележками, кто-то рассыпал гречку, и Галина Павловна уже набирала воздух, чтобы сказать «сейчас уберу», но вдруг замерла.
За молочным стеллажом стояла её дочь — Виктория.
Виктории тридцать девять лет. На ней новая дорогая дублёнка — то ли в кредит оформила, то ли мамины сбережения уговорила отдать. Дорогая укладка, идеальный маникюр. В руках — корзинка с морепродуктами и французским сыром.
Рядом ошивался Эдик — местный бездельник, любитель покрасоваться, с золотой цепочкой поверх водолазки. Тот самый, который «временно не работает, зато умеет ценить женщин».
— Мам? — Виктория скривилась, разглядывая синюю форменную куртку матери с пятном от хлорки. — Ты чего под ногами путаешься? Воду бы сменила, несёт же от неё на весь зал.
Галина Павловна сжала швабру. Пальцы побелели.
— Вика, — тихо сказала она. — Максимка вчера из школы пришёл голодный. Ты ему даже хлеба не купила. Сама бы на работу вышла, хоть какую-нибудь. А я уже работаю, полы мою, спину гну. Двойняшки в осенних куртках ходят — холодно, а зимних нет. Даша огрызаться начала — грубит, огрызается, слушать ничего не хочет. Ноябрь на носу, а вы хоть бы одну зимнюю куртку купили.
— Ой, мам, успею, не начинай свой цирк! — Виктория закатила глаза. — У меня тяжёлый период. Я восстановление прохожу после развода. Мне нужно личное пространство. А работать я пока не могу, психика не пришла в норму.
— Личное пространство за маминой пенсией и за маминой спиной? — Галина Павловна впервые за много месяцев повысила голос.
Эдик хмыкнул. Он нарочно наступил своим грязным ботинком на только что вымытый участок пола, оставив чёрный развод.
— Пошли, Витуся. Твоя мать опять в истерику ударилась.
Они ушли к кассам. Галина Павловна прислонилась к стеллажу с мукой. Глаза защипало, но она не заплакала — не при посторонних.
В подсобку она зашла, как в тумане. Села на перевёрнутый ящик. И тут же рядом опустилась Лена — старший кассир, молодая женщина лет двадцати пяти, в фирменной жилетке, которая всегда замечала, что происходит вокруг. Лена и сама выросла с матерью-одиночкой, которая работала на двух работах. Она сразу заметила, как Галине Павловне тяжело. И тогда решила: если не поможет она, никто не поможет.
— Галина Павловна, я всё видела, — сказала Лена тихо, но твёрдо. — Вы позволите совет?
— Леночка, это моя дочь. Родная кровь. Четверо внуков.
— И поэтому она вас в грязь топчет? — Лена налила воды из кулера в стаканчик, помедлила. — Слушайте, у меня есть двоюродная сестра в Пскове. У неё квартира освободилась, сама в Испанию уехала к мужу.
Галина Павловна подняла бровь.
— Год, а может, и два никого не будет, — продолжила Лена. — Ищет человека присмотреть за жильём, цветы поливать. Жить бесплатно. За коммуналку тётка попросила немного — тысячу рублей в месяц, примерно столько выходило за свет и воду по счётчикам.
Галина Павловна подняла голову.
— Псков? Это же…
— Далеко, — кивнула Лена. — Туда, где вас не достанут. А дочь ваша взрослая. Пусть сама свою жизнь устраивает.
Она достала телефон, набрала номер. Через два дня тётка перезвонила сама — Галина Павловна услышала в трубке приятный женский голос из Пскова: «Лена мне всё рассказала. Я сама мать, понимаю. Если вы человек спокойный и аккуратный — приезжайте. Лена за вас ручается, а я на слово Лене верю. У меня у самой мать одна растила, знаю, как это. Поживёте неделю — если понравится друг другу, оставайтесь».
В ту ночь, после телефонного разговора с Псковом, Галина Павловна почти не спала — всё обдумывала. Она лежала на своей кровати в бывшей кладовке — туда её переселила Виктория, заняв главную комнату. В соседней комнате на матрасах вповалку спали дети — места в доме не хватало, но Виктории до этого не было дела. Из главной комнаты доносился храп Эдика — спал с Викторией, на маминой кровати.
В четыре утра она тихо встала. Достала из-под кровати старый чемодан. Положила: две смены белья, тёплый свитер, документы, фотографию мужа, погибшего на стройке много лет назад.
В кошельке лежал аванс — три тысячи рублей. Пенсию она уже давно отдавала дочери почти целиком, оставляя себе крохи. Работа уборщицей была единственным спасением. И впервые за три месяца она не потратила аванс на еду для этой оравы.
На кухне она села писать записку. Ручка дрожала в руке.
«Уезжаю. Я больше не могу. Дом оформлен на меня, но ты живёшь в нём. Квитанции за свет в ящике стола. Платить будешь сама. Ты мать четверых детей — научись быть ею. Прощай, дочь. Я тебя прощаю, но остаться не могу».
Она положила записку на стол, придавив солонкой. Холодильник был пуст. На полке лежала пачка дешёвых макарон и одна луковица. Этого хватит на один день. Потом Виктории придётся решать самой.
На выходе Галина Павловна остановилась. Зашла в комнату, где спали внуки. Поправила одеяло двойняшкам. Поцеловала в лоб Максима — старший спал с телефоном в руке. Дашу трогать не стала — двенадцатилетняя девочка в последнее время огрызалась на бабушку, повторяя материны слова.
Дверь закрылась мягко, без щелчка. Сердце сжалось от мысли о внуках, но она знала: если останется — все четверо так и будут смотреть, как мать пьёт с любовником, а бабушка работает за троих.
Такси ждало у поворота. Водитель молча открыл багажник. Лена позвонила знакомому водителю сразу после того, как Галина Павловна сказала, что уезжает. Он подъехал ровно к четырём утра. Галина Павловна села на заднее сиденье и не обернулась.
---
Прошёл год. Весна сменилась летом, лето — осенью. Галина Павловна ходила на спектакли, привыкала к тишине, смотрела, как за окном расцветают и опадают листья. А теперь снова наступил ноябрь.
Псков встретил её хмурым небом и тишиной. Квартира оказалась маленькой, но уютной — с балконом и видом на старый двор. Галина Павловна привела квартиру в порядок, полила тёткины цветы и устроилась в местный Дом культуры — билетёршей в малый зал. Спектакли шли два раза в неделю, зрители ходили вежливые, спасибо говорили.
Прошёл год. Весна сменилась летом, лето — осенью. Галина Павловна ходила на спектакли, привыкала к тишине, смотрела, как за окном расцветают и опадают листья. Спина болела всё реже, руки отмылись от хлорки. Она даже купила себе новую кофту — синюю, в мелкий горошек. И перестала вздрагивать от телефонных звонков. А теперь снова наступил ноябрь.
Звонила только Зинаида, бывшая соседка.
— Галя, ты бы видела, что у вас творится! — щебетала Зинаида по субботам. — Виктория твоя неделю голодом сидела, потому что все деньги на золото променяла. Эдик уговорил её взять микрозайм на себя, деньги забрал и смылся. Пришли коллекторы, забрали телевизор. Дети к соседям бегали — кто покормит. Тут-то она и поняла, что мать не просто так уехала.
— А как дети сейчас? — тихо спрашивала Галина Павловна.
— Максим листовки на остановках раздаёт, по двести рублей в день. Даша в школу перестала ходить, но это она от стыда, наверное. А двойняшки к соседям бегают — просят хлеба. Виктория…
— Что Виктория?
Зинаида помолчала, выдерживая паузу.
— А ты сядь. Она устроилась на работу.
Галина Павловна села на табуретку.
— Куда?
— В тот же самый гипермаркет, куда ты на уборку ходила. Но не мыть. Представляешь? Её взяли кассиром. Стоит за лентой, пробивает товар. Ну, знаешь, форма там, бейджик, очередь перед ней. Глаза красные, руки трясутся — штрих-коды не может найти.
— Кассиром? — переспросила Галина Павловна.
— Ага. Лена та самая её обучала. Говорят, Виктория в первый день разревелась прямо на рабочем месте. Кричала: «Я не для этого институт заканчивала!» — а другие кассирши ей в ответ: «А для чего вы его заканчивали, если всё равно дома сидели?» А Лена, которая знала всю историю, вздохнула и сказала: «Все мы через это проходим. Ваша мать тоже начинала с нуля. Научитесь — привыкнете».
Галина Павловна молчала. На душе стало тяжело, а потом отпустило. «Она после института вообще нигде не работала, — подумала Галина Павловна. — Сначала муж кормил, потом мать. Теперь будет себя кормить».
— Она прощения просила? — спросила Галина Павловна.
— Каждый день, — вздохнула Зинаида. — «Скажи маме, я всё поняла. Скажи маме, пусть возвращается. Скажи маме, я больше так не буду». Только ты, Галя, не спеши. Пусть ещё на кассе постоит. Так-то она квартиру продать хочет, твою. Говорит, зачем матери жильё, если она всё равно в Пскове.
— Не продаст, — твёрдо сказала Галина Павловна. — Документы у меня. И подпись моя нужна. Пусть живёт. Но хозяйкой буду я, когда вернусь.
Галина Павловна усмехнулась про себя. Сдавать квартиру она не стала — пусть Виктория с детьми живут, но знают, что хозяйка здесь она. А сама она в Пскове жила на зарплату билетёрши — шесть тысяч. Плюс бесплатное жильё. А пенсию откладывала — на внуков, на чёрный день. Ей вполне хватало.
Она положила трубку. Подошла к балкону, открыла окно. Пахло сыростью и мокрыми листьями — ноябрь напоминал о себе промозглым холодом.
На столе лежало письмо — не от Виктории, от Лены. Лена попросила адрес у Зинаиды — совесть заела: это она надоумила Галину Павловну уехать, а вдруг та там одна мучается? И написала по-простому, без лишнего: «Галина Павловна, ваша дочь научилась включать кассовый аппарат. Вчера сама обед детям купила. Молчит, не жалуется. Может, ещё человеком станет».
Галина Павловна чуть заметно улыбнулась.
На телефон пришло смс от Лены. «Ваша дочь освоилась, — написала Лена. — Работает, кассу пробивает. Вчера сама детям обед купила. Получается у неё».
Галина Павловна чуть заметно улыбнулась.
— Станет, — сказала она тихо в темноту. — Не станет — не моя вина. Я своё отстрадала. Теперь пусть сама свою жизнь устраивает.
Она заварила мятный чай, села на подоконник и долго смотрела на чужие крыши. За окном был поздний вечер. Ей было не больно. Было спокойно. Впервые за долгое время.
Конец.