Рассказ.Глава 5.
Фрол не лёг спать в ту ночь.
Сидел у окна, курил махорку, смотрел, как дождь хлещет по стёклам. В горнице горела одна лампадка, и тени прыгали по стенам. Глафира уложила Колю в люльку, сама приткнулась на лавку — не смела идти в свою каморку, где всё ещё пахло Никодимом. Старик забился в свою половину и не выходил. В доме повисла тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая только всхлипами дождя да треском поленьев в печи.
Фрол молчал.
Глафира украдкой поглядывала на него и не узнавала того бешеного парня, который плюнул на свадьбе и ускакал в ночь. Перед ней сидел чужой, жёсткий мужик с проседью в бороде и холодными глазами. Что он видел в Сибири?
Говорили — каторга, говорили — золото, говорили — новая семья. Глафира не знала правды, но чувствовала: этот человек вернулся не за тем, чтобы жить мирно.
— Ты спи, — бросил он наконец, не оборачиваясь. — Завтра поговорим.
Она легла, не раздеваясь, прикрыла глаза, но сон не шёл. В ушах стучало: «Он узнает, он всё узнает». А Коля спал безмятежно, посапывая в люльке. И этот детский, мирный звук был единственным, что держало Глафиру на плаву.
****
Утром Фрол поднялся раньше всех.
Вышел на двор, обошёл хозяйство, осмотрел мельницу. Вернулся хмурым — нашёл, к чему придраться. Никодим к тому времени уже возился у печи, готовил завтрак
. Глафира кормила Колю грудью, сидя на лавке в углу, прикрывшись платком.
— Хозяйство в запустении, — сказал Фрол, бросая на стол сырую рукавицу. — Отец, ты сдал.
Мельница чинит требует, скотина худая, сена в обрез.
— Сам бы не сдал, коль не сбежал, — огрызнулся Никодим, не поднимая глаз. — Восемь лет хозяйство на бабе держалось да на Гавриле.
А ты приехал — судить.
— Я не судить, я дело делать приехал.
— Фрол сел к столу, налил себе щей. — Отныне я тут хозяин. Ты, батя, на покой. А ты, жена, — он глянул на Глафиру,
— будешь слушаться меня. Как положено.
Она ничего не ответила, только прижала Колю крепче. Тот чмокал, не обращая внимания на чужие голоса.
День прошёл в тягостных сборах.
Фрол переставлял вещи по-своему, отдавал распоряжения Гавриле, считал мешки с зерном. Никодим ходил за ним тенью, молчал, только кулаки сжимал.
А Глафира делала вид, что занимается обычными делами — доила, месила, стирала, — но каждую минуту ждала подвоха.
Под вечер Фрол остался с Колей наедине.
Глафира вышла на минутку в сени, вернулась — и увидела: Фрол держит мальчика на руках, разглядывает его лицо. Коля не плакал, только нахмурился, вытянул губы трубочкой.
А Фрол вдруг усмехнулся — той же усмешкой, что и вчера.
— Мой, что ли? — спросил он, не глядя на Глафиру. — Хотя… глаза мои, это да. А больше — не пойму. Нос — не мой. Губы — тоже. Ты, Глашка, похоже, чужих кровей нагуляла.
Она отобрала у него сына, прижала к груди, шагнула назад.
— Не тронь.
— Я тронул!? — Фрол поднял брови. — Я ж муж. Имею право. Ребёнка признать могу.
А могу и не признать. Как скажешь.
— Не надо ничего признавать, — выдохнула она. — Живи себе. Мы не мешаем.
— Не мешаете? — Он шагнул к ней, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты моя жена, Глаша. Хочешь ты того или нет. И жить мы будем как муж и жена. Поняла?
Она похолодела.
Вспомнила Никодима — его ласковые руки, его тихие ночные речи. И поняла: это кончилось.
Теперь над ней другой хозяин.
— Поняла, — прошептала она.
— Вот и славно. — Фрол отпустил её, отошёл к окну. — Сегодня переберёшься в горницу. Со мной. Ребёнка оставишь у деда. Нам надо друг к другу привыкать.
У Глафиры подкосились ноги.
Она села на лавку, прижимая Колю, и не могла вымолвить ни слова. Никодим, услышавший разговор из сеней, вошёл, встал в дверях — белый, как полотно.
— Не тронь её, — сказал тихо, но твёрдо. — Не тронь, Фрол.
— А ты не лезь, батя. — Фрол обернулся, глянул на отца — в упор, с прищуром.
— Ты своё пожил. Теперь моя очередь.
Старик хотел сказать что-то ещё, но закашлялся — глухо, надрывно. Схватился за грудь.
Глафира бросилась к нему, подхватила под руку.
— Погоди, я тебя уложу, — засуетилась она, забыв о Фроле. — Сейчас, сейчас…
Фрол смотрел на них — на отца и на жену, которая ухаживала за ним с такой заботой, будто не свекор перед ней, а муж.
И в глазах его зажглась недобрая искра. Он ничего не сказал, только отвернулся и вышел на крыльцо, хлопнув дверью.
Вечером, уложив Никодима в его каморке, Глафира переступила порог горницы. Фрол уже лежал на широкой кровати, закинув руки за голову. Лампа коптила, бросая жёлтый свет на его жёсткое лицо.
— Раздевайся, — сказал он.
Она стояла, не двигаясь.
— Я сказал — раздевайся, — повторил он, медленно, с нажимом. — Или забыла, чья ты?
Глафира закрыла глаза. И медленно, будто шла на плаху, начала расстёгивать кофту.
За стеной заплакал Коля. Фрол скривился:
— Иди, успокой. И сразу назад.
Она выбежала вон, прижала сына к груди, зашептала сквозь слёзы: «Тише, тише, маленький, мама здесь».
Никодим в своей каморке не спал — слышал всё, сжимал кулаки, но не вставал.
Понимал: если вмешается — будет хуже. Для всех.
Вернувшись, Глафира легла на край кровати, отвернулась к стене. Фрол обнял её — грубо, не ласково, как когда-то старик. Прижался, задышал в затылок.
— Не бойся, — сказал он.
— Я тебя не убью. Ты мне нужна.
И ребёнок твой, чей бы он ни был, — тоже. Хозяйство большое. Наследник нужен.
Она молчала.
Слёзы катились по щекам, падали на подушку.
Фрол не видел — или не хотел видеть. Он просто взял своё, как берут вещь, которую долго не трогали, но которая по праву принадлежит тебе.
А за окном кончился дождь.
Выглянул месяц — бледный, равнодушный. Он осветил двор, пустые конюшни, завалинку, на которой когда-то старик звал Глафиру побалакать. И всё это — дом, ночь, страхи — утонуло в холодном, безжалостном свете. Никодим сидел в своей каморке, слушал, как скрипит кровать за стеной, и плакал в первый раз за много лет. Но тихо, чтобы никто не услышал. Даже Бог.
****
Дни потянулись серые, однообразные, как осенняя дорога под дождём.
Фрол встал во главе дома и вёл себя так, будто никогда и не уезжал. Он распоряжался хозяйством жёстко, по-хозяйски, покрикивал на Гаврилу, нанимал новых работников, чинил мельницу.
По селу пошли слухи: «Храмов-младший вернулся, теперь порядок наведёт».
Никто не знал, что творится за стенами старой избы.
Глафира превратилась в тень.
Днём она работала как прежде — доила, стирала, готовила, нянчила Колю. Но прежнего света в глазах не стало.
Она молчала, опускала голову, когда Фрол входил в комнату, вздрагивала от его голоса. По ночам он брал её — грубо, не спрашивая, не лаская.
Ей казалось, что она снова стала вещью, только теперь хозяин сменился.
И этот был злее.
Никодим сдал за неделю. Он почти не выходил из своей каморки, лежал на кровати, смотрел в потолок. Кашель мучил его по ночам, но он не жаловался. Только когда Глафира приносила ему еду, он хватал её за руку и шептал:
— Уйдём, Глаша. Уйдём отсюда. Возьмём Колю — и в город.
Я мельницу продам, у нас деньги есть.
— Куда мы уйдём? — отвечала она устало. — Он нас найдёт.
Он теперь хозяин.
— Так что ж, так и будем? — голос старика дрожал. — Он же тебя… он же…
— Не говори, — перебивала она. — Не надо. Ради Коли.
Коля рос, ничего не понимая.
Ему исполнился год, он топал по избе, хватал всё подряд, лепетал свои детские слова.
Фрол иногда брал его на руки — рассматривал, щупал, будто оценивал. Мальчик тянулся к нему, как все дети тянутся к взрослым, но Глафира каждый раз замирала от страха: «Узнает? Догадается?»
Однажды Фрол вернулся с мельницы раньше времени.
Глафира сидела на крыльце, Коля возился у её ног в песке.
Никодим вышел подышать воздухом — бледный, худой, опираясь на палку.
Фрол остановился, посмотрел на отца, потом на ребёнка.
— Батя, ты что, внука нянчишь? — спросил с усмешкой. — Али он тебе дороже, чем положено деду?
Никодим не ответил. Закашлялся, отвернулся.
— Ты, Глашка, иди в избу, — приказал Фрол.
— Я с отцом поговорю.
Глафира не двинулась с места, прижала к себе Колю.
— Я сказал — иди! — рявкнул он так, что мальчик заплакал.
Она встала, унесла сына в дом.
Но из окна смотрела, как Фрол подошёл к Никодиму, наклонился к самому лицу и что-то зашептал.
Старик побледнел, отшатнулся, но Фрол схватил его за плечо.
Что говорили — не слышно. Только видела Глафира, как Никодим кивнул, потом покачнулся и медленно осел на завалинку.
Вечером Фрол вошёл в горницу, где Глафира укладывала Колю спать. Сел на лавку, долго молчал.
Потом сказал тихо, почти спокойно:
— Я знаю, Глаша.
Она замерла, не оборачиваясь.
— Знаю про тебя и отца. Догадался ещё в первый день. Сегодня он подтвердил.
У Глафиры потемнело в глазах. Она прижала кулак к губам, чтобы не закричать.
— Ты не бойся, — продолжил Фрол.
— Я не убью вас. Ни тебя, ни его. Мне хозяйство нужно. И наследник. — Он кивнул на Колю
. — Пусть растёт. Моим будет сыном. Запишу на себя. А ты будешь жить при мне, как жена.
И чтобы никаких больше с отцом.
Поняла?
Она повернулась. Глаза её были сухими, но в них горела такая ненависть, какой Фрол, может, и не видел.
— Ты не можешь так, — сказала она.
— Ты не Господь Бог.
— А кто мне запретит? — усмехнулся он.
— Скажу людям, что ребёнок мой.
Кто не поверит? Глаза — наши, хромовские.
А остальное — дело тёмное. Поверят.
Захотят поверить.
Он встал, подошёл к люльке, посмотрел на Колю. Тот спал, раскинув ручки, и во сне улыбался.
— Сильный будет, — сказал Фрол. — Храмов.
Настоящий.
Глафира смотрела на мужа — чужого, страшного, но почему-то не злого сейчас. В нём вдруг проступило что-то человеческое.
Он тоже был жертвой — своей злобы, своей гордости, своей несчастной жизни. Она не простила его, но поняла: бороться сейчас бесполезно.
— Хорошо, — сказала она. — Коля будет твоим сыном. А ты оставь Никодима в покое.
Ему недолго осталось.
Фрол кивнул. И впервые за эти дни взгляд его смягчился.
— Ладно, — сказал он. — Пусть живёт.
И вышел.
Ночью Глафира не спала. Сидела у окна, смотрела на звёзды. Коля сопел в люльке. Где-то за стеной кашлял Никодим. А на печи, свернувшись калачиком, спал Фрол — её муж, враг и, как ни странно, будущий отец для её сына. Жизнь перевернулась снова.
И Глафира поняла: она уже никогда не будет прежней. Не будет счастливой по-простому, не будет любить открыто, не будет смеяться без оглядки.
Но у неё есть Коля. И пока он дышит, пока его тёплое тельце рядом — есть ради чего жить. Даже если эта жизнь — сплошной тяжёлый крест.
А за окном мороз вычерчивал на стёклах узоры, и месяц плыл над заснеженными полями, равнодушный и вечный. Глафира вздохнула, перекрестилась на икону и легла рядом с сыном, прикрыв его своим телом от всех бед. До утра оставалось ещё много времени. И много дней. И много битв, которых она пока не могла предвидеть.
****
Зима в тот год выдалась лютая
. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, а в избе, хоть и топили печь до красна, по углам всё равно серебрился иней. Двор занесло сугробами по самые окна, и дорога в село пропала — так и сидели Храмовы запертыми, словно в осаде.
Фрол, не привыкший сидеть без дела, злился.
Мельница встала — река замёрзла, жернова не крутить. Он метался по избе, бранился, пил самогон по вечерам и всё чаще придирался к Глафире.
То щи недосолены, то рубаха плохо выглажена, то Коля слишком громко плачет. Глафира молчала. Она научилась не отвечать, опускать глаза, делать вид, что каждое его слово — закон.
Но внутри копилась глухая, тёмная злоба.
Никодим почти не вставал.
Он лежал в своей каморке, укрытый тулупом, и только кашлял — глухо, надрывно, так что хрипы были слышны во всей избе.
Глафира навещала его по ночам, когда Фрол засыпал пьяный. Пробиралась босиком по холодному полу, садилась рядом на табурет, поила теплым молоком с мёдом.
— Не жилец я уже, — шептал старик, глядя на неё мутными глазами. — Чую, отходил своё.
Только об одном жалею — не уберег тебя.
От него не уберёг.
— Ты ни в чём не виноват, — отвечала она, сжимая его сухие, горячие пальцы.
— Сама выбрала. Сама осталась.
— Выбрала? — Он горько усмехался и заходился кашлем. — Не выбирала ты, Глаша.
Тебя жизнь выбрала. И меня заодно.
Однажды в крещенский сочельник Фрол ушёл в село — к мужикам, выпить, потолковать. Глафира, оставшись одна с Колей и больным стариком, растопила печь жарче, посадила сына на пол возле себя и достала из сундука старое, ещё девичье своё рукоделие — вышивать училась когда-то.
Коля возился с деревянной ложкой, лепетал что-то на своём, а она вышивала красной нитью простой узор на полотенце.
И вдруг почувствовала: тишина. Не та, что бывает перед бурей, а мирная, домашняя. Будто нет ни Фрола, ни прошлого, ни греха. Есть только она, сын и тихое потрескивание дров в печи.
— Ма-ма, — сказал Коля, подползая и тыча пальцем в вышивку.
— Что, родной? Цветочек? — Она улыбнулась, подхватила его на руки. — Для тебя вышиваю. На счастье.
В дверь вдруг постучали. Глафира вздрогнула, но это был не Фрол — пришла Дарья, соседка, занять соли.
Увидела Глафиру с ребёнком, улыбнулась, а потом зашептала:
— Ты, Глаша, берегись.
Мужики наши бают — Фрол в селе хвастается, что сына имеет. Говорит, от него, законного. А ещё, — Дарья понизила голос, — будто на старика своего он зло задумал.
Ты гляди в оба.
Глафира побледнела, но сделала вид, что не придала значения. Дарья ушла, а она долго стояла у окна, глядя на заснеженный двор. Коля теребил её юбку, просился на руки.
Она взяла его, прижала к себе и пошла к Никодиму.
— Слышал? — спросила шёпотом.
Старик кивнул. Он слышал — стены в избе тонкие.
— Убьёт, — сказал он спокойно. — Или прогонит.
А скорее — убьёт. Чтобы не мешал.
— Не дам, — твёрдо сказала Глафира. — Лучше сама убью.
— Что ты, Глаша, — покачал головой Никодим. — Душа у тебя чистая. Не тебе грех такой на душу брать.
Я сам… я сам решу, как быть.
Она не поняла, что он имел в виду, но в его глазах мелькнуло что-то такое, отчего у неё похолодело внутри.
— Никодим, не смей, — прошептала она. — Слышишь?
Ради Коли. Ради нас.
Он не ответил. Только отвернулся к стене.
Фрол вернулся под утро — пьяный, злой, с разбитой губой. С кем-то подрался в селе, то ли из-за земли, то ли из-за бабы
. Глафира молча помогла ему разуться, уложила на кровать, но он вдруг схватил её за руку.
— Сядь, — сказал хрипло.
Она села.
— Ты меня боишься, — сказал он, глядя в потолок.
— А зря. Я тебе не враг.
— А кто? — тихо спросила она.
Фрол помолчал, потом повернул к ней голову — глаза синие, Колины, но мутные от вина.
— Сам не знаю, — признался он.
— В Сибири я других баб имел. И любил даже одну.
А она померла от чахотки. Вернулся — думал, отец помер уже. А он живой.
И ты… Ты не такая, как я думал.
— А какая?
— Сильная, — сказал он неожиданно. — Сильнее меня. Я сбежал, а ты выжила. И сына подняла. От кого — неважно. — Он помолчал, потом добавил: — Прости меня, Глаша.
За всё прости.
Она не ответила. Смотрела на него — пьяного, несчастного, чужого — и чувствовала не ненависть, а горькую жалость. Как к больной собаке. Он не умел любить, не умел быть добрым. И никогда не научится. А она устала ненавидеть.
Фрол заснул. Глафира вышла в сени, села на сундук, положила голову на руки. За тонкой стеной тихо посапывал Коля, а из каморки Никодима не доносилось ни звука. «Господи, — подумала она, — дай мне сил дожить до весны. А там будь что будет».
За окном занимался мутный, морозный рассвет.
Небо из чёрного сделалось сизым, потом розовым, и в этом неверном свете старый дом казался призраком — ни живым, ни мёртвым. Так и Глафира: ни женой, ни вдовой, ни счастливой, ни сломленной.
Жила себе, терпела, ждала. Чего — сама не знала. Может, чуда. Может, конца. А может, просто лета, когда оттают окна и можно будет выйти в поле, вдохнуть полной грудью и вспомнить, каково это — быть свободной. Хотя бы на миг.
Продолжение следует .
Глава 6