Председатель сельсовета Трофим Морозов с остервенением запихивал свои пожитки в холщовый мешок, пока его законная жена Татьяна надрывалась от крика. Она крыла мужа матом на чем свет стоит, а вместе с ним "продажную проститутку Нинку, которая до него сто раз замуж выходила". В углу за этой руганью исподлобья наблюдал их старший сын - тринадцатилетний Пашка. Щуплый, болезненный мальчишка в огромной, сползающей на глаза отцовской фуражке, с заметным родимым пятном на правой щеке.
Трофим, хлопнув дверью, ушел к своей новой возлюбленной. Сперва он ещё заглядывал к своей бывшей семье, приносил сало и помогал копеечкой, но вскоре окончательно осел у новой зазнобы и начал вместе с ней же беспробудно пить. Татьяна от жгучей обиды места себе не находила. Развод в глухой уральской Герасимовке - позор на всю округу. Все ведь друг друга знают. И, чтобы было не так обидно, она решила отомстить предателю. Трофим был мужиком ушлым, единственным грамотным начальником на деревне, и втихую подрабатывал: продавал поддельные документы спецпереселенцам, бегущим с сибирских лесоповалов. Татьяна про этот бизнес знала. Знал про него и Пашка.
Вскоре чекисты получили донос на председателя, а на суде свидетелем выступал его старший сын. История вроде всем известная, но...
Пашка отродясь не носил пионерского галстука. В свои тринадцать лет он, по воспоминаниям школьной учительницы, еле-еле читал по слогам, зато виртуозно ругался матом на полурусском-полубелорусском диалекте, дымил едкой махоркой за школой и целыми днями резался с соседскими мальчишками в карты. Совсем не герой-пионер, каким его описывали в учебниках.
После ареста отца, малолетний картежник вдруг сообразил, что нашёл мощное оружие. Одно простенькое заявление давало ему колоссальную власть над здоровыми, бородатыми мужиками, которые ещё вчера могли запросто оттаскать его за вихры. С этого момента Пашка забросил школу. Теперь у него появились дела поважнее: он целыми днями околачивался возле сельсовета и шнырял вдоль соседских заборов, прислушиваясь к чужим разговорам. Охотились в таежной деревне почти все, ружьё здесь было инструментом выживания, и малолетний осведомитель докладывал заезжим милиционерам, у кого именно припрятаны стволы.
Вся деревня встала на дыбы. В страхе перед репрессиями соседи начали строчить кляузы друг на друга, пытаясь опередить чужой донос. Пашка же действовал наглее всех. Двоюродный брат Данила, в пылу ссоры из-за арестованного отца, огрел его палкой - Пашка немедленно донёс и на брата. Услышал, что работящий дядя Арсений Кулуканов якобы спрятал воз хлеба в соседнем селе - побежал строчить очередной донос. Хлеб чекисты так и не нашли, но мишень на спине дяди была нарисована жирным крестом.
Дед Сергей, служивший тюремным надзирателем при царе, смотрел на внука с неприкрытой ненавистью.
В Пашке - всё зло, - цедил старик. - Маленький, он такой вредный, а вырастет - он нас живьем сожрёт.
Нервы у всех членов семьи были на пределе. Вечером накануне гибели Паши двоюродный брат Данила в упор сказал малолетнему соглядатаю: "Последние дни живешь!".
А на следующий день тринадцатилетний Пашка и его восьмилетний брат Федя отправились в лес за клюквой, откуда они уже не вернулись.
Их тела спрятали глубоко в лесу, в заболоченном осиннике под ветками. Рядом лежала рассыпанная из мешка клюква. Искали их три дня.
Разбираться в этой сельской трагедии прислали помощника уполномоченного ОГПУ Спиридона Карташова. Это был человек со специфическим опытом. Спустя полвека, доживая свои последние дни в убогой комнатушке, он будет со смаком вспоминать свою молодость:
Я умею избавляться от людей так, что выстрела не будет слышно... заставляю открыть рот и нажимаю на курок вплотную. Всё тело теплотой обдает.
Такому следователю улики были не нужны. Зачем искать орудие убийства или проводить экспертизы? Карташов вспоминал:
Лица, настроенные антисоветски, уже были в списках с буквой "Т"... На место происшествия я не ходил, так как всё было ясно. Никаких экспертиз не было. Преступники сознались - зачем же проверять?
В застенки бросили подозреваемых - деда Сергея, бабку, брата Данилу, дядю Арсения и соседа. Из них начали выбивать нужные показания. На суде дед Сергей, морщась от боли, скажет:
Граждане судьи, меня допрашивали - пятнадцать наганов лежало на столе. Били рукоятками, не жалея!
Двоюродный брат Данила, пытаясь спасти свою шкуру, менял показания по пять-шесть раз, подписываясь под всё, что услужливо подкладывали ему на стол следователи.
Следователи ОГПУ ещё не успели сдать в архив папки с выбитыми показаниями, а в непролазную грязь Герасимовки уже приехали спецкоры. Партийное руководство осознало: лучшего материала для идеологической легенды просто не найти. По стране со скрипом шла коллективизация, и властям требовался символ классовой борьбы.
Первым на место прибыл уральский журналист Павел Соломеин. Ему дали задание - написать о подвиге комсомольца, павшего от рук кулаков. Но вместо идейного борца за светлое будущее Соломеин обнаружил малограмотного деревенского хулигана, который ругался матом через слово и сдал отца из-за обычной семейной свары. Если бы он написал, как всё было на самом деле, тут и гадать не надо - отправили бы на Колыму лет на десять.
И журналист начал творить. Буквально на коленке, в избе, под тусклый свет керосинки он вылепил из хулиганистого Пашки святого товарища Павлика Морозова. Возникла лишь одна небольшая заминка: в таежной Герасимовке отродясь не было пионерской организации. Пашка красного галстука никогда не носил. Эту мелкую неувязку стерли одним росчерком пера - в первых же газетных очерках мальчишке повязали на шею кумач.
Дальше за дело взялись иллюстраторы. Единственная подлинная фотография Морозова приводила столичных редакторов в полное уныние. С мутного снимка смотрел сутулый подросток в отцовской кепке, которую он носил не снимая.
Художникам сказали над этим поработать. В итоге лицо Павлика тщательно отретушировали: выровняли черты, нарисовали волевой, упрямый подбородок, добавили ясный взгляд, аккуратно расчесали вихры и надели на него белоснежную рубашку. Существуют десятки портретов Павлика Морозова, и на каждом изображен совершенно другой ребенок. Настоящего Пашку стерли ластиком, оставив вместо него эталонного херувима.
Вскоре Максим Горький выступил с высокой трибуны, требуя увековечить память юного героя. По всей стране, от Москвы до самых глухих окраин, начали штамповать памятники. Бронзовые, гипсовые и бетонные Павлики маршировали с горнами, отдавали салюты и смотрели вдаль в городских парках. Именем мальчика, который едва умел читать, называли библиотеки, пароходы, улицы и школы.
Захолустная уральская деревня превратилась в советскую Мекку. Сюда непрерывным потоком потянулись школьные экскурсии. Пионерам благоговейно показывали лес, где пролилась кровь мученика, и тот самый сельсовет, где проходил суд. А Татьяна Морозова, ещё недавно проклинавшая неверного мужа на всю округу, вытянула свой главный счастливый билет. Её, неграмотную крестьянку, объявили матерью героя-мученика. Государство выделило ей квартиру в Крыму, назначило пожизненную персональную пенсию и стало регулярно возить по элитным пионерлагерям вроде "Артека". Там, сидя в президиумах, она заученно повторяла написанный столичными чиновниками текст о том, как её бесстрашный Павлуша любил советскую власть и ненавидел кулаков-мироедов.
Сказка про святого мальчика с красным галстуком благополучно пережила генсеков, войну и хрущевскую оттепель, дотянув до самой перестройки. А потом архивы приоткрыли свои двери, и сусальная позолота начала слезать, обнажая ржавую правду.
Писатель-диссидент Юрий Дружников, а следом и другие дотошные исследователи, добрались до той самой Герасимовки. Они начали искать живых свидетелей и читать подлинные протоколы допросов. Выяснилось, что деда Сергея, дядю, двоюродного брата и ещё одного соучастника Ефрема Шатракова отправили на расстрел на основе показаний, выбитых рукоятками наганов того самого следователя Карташова. А восьмидесятилетнюю бабушку Ксению приговорили к 8 годам лишения свободы. Из жизни она ушла уже в тюрьме, вскоре после этапирования.
Уже в девяностых годах Генеральная прокуратура России взялась пересматривать дело семьи Морозовых. Прокуроры сдули пыль с ветхих папок, изучили материалы и вынесли вердикт: никакой классовой борьбы в этой истории нет. Никакого политического героизма. Хотя история действительно страшная, и преступники, забравшие жизнь Паши и его брата, понесли заслуженное наказание.
Памятники по всей стране потихоньку демонтировали или спрятали в запасники. Например, снесли в Москве на Красной Пресне, в городском парке Екатеринбурга, в Удмуртии и Северске - перечислять можно долго.
Мать героя, Татьяна Морозова, до этого крушения идеалов не дожила. Она скончалась в 1983 году в своей комфортной крымской квартире, до последнего дня пользуясь правительственными благами. Она так ни разу и не обмолвилась о том, что именно она, ослепленная ревностью и обидой, подтолкнула сына к тому роковому доносу.
Дорогие друзья, спасибо за внимание, лайки, комментарии и подписки на канал!