Когда ярость становится нимбом: как государство сделало агрессию высшей формой добродетели.
Продолжение публикаций:
Идеальный гражданин современной России
Идеальный гражданин России. Антиутопия
Государство в России не просто опирается на агрессию масс — оно вывело агрессию в достоинство.
Года три назад один мой знакомый, человек вполне мирный и рассудительный, вернулся из отпуска и рассказал историю. В небольшом подмосковном городке он зашёл в местный краеведческий музей. Среди экспонатов обнаружился стенд, посвящённый «специальной военной операции». Не героям даже посвящённый, а самому факту. Рядом со старыми самоварами и пожелтевшими фотографиями земской больницы теперь висела карта с жирными красными стрелками наступлений и цитата какого-то военкора про «окончательное решение вопроса». Детей из местной школы привели на экскурсию. И вот стоят эти дети, слушают экскурсовода, который рассказывает про то, как бойцы «зачищают» территорию. Тем же тоном, что про экспонаты крестьянского быта. Никто не вздрагивает. Никому не странно.
Эта история не про пропаганду в школе. Точнее, не только про неё. Она про то, что агрессия перестала быть тем, чем её стыдливо прикрывают в приличном обществе, — крайней мерой, вынужденным злом. Она стала экспонатом. Частью повседневности. Предметом гордости, который можно поставить в витрину.
В прошлой публикации я писала о симбиозе государства и глубинного Жлоба — того самого человеческого типа, который режим пестовал десятилетиями и в итоге сделал своей опорой, культурным камертоном, солью земли. Там агрессия была естественной, почти животной чертой этого типа, его способом дышать. Но за прошедшее время произошёл важный сдвиг, заслуживающий отдельного разговора. Ошибочно думать, будто государство просто использует накопившуюся в обществе жестокость, раздражение, обиду и страх. Нет. Оно сделало нечто гораздо более серьёзное и гораздо более опасное.
Государственная машина перевела бытовую злобу из разряда пороков, которые человечество веками училось сдерживать, в разряд высших гражданских добродетелей. Она не просто разрешила её. Российское государство возвело агрессию в ранг достоинства. Сделало её признаком «настоящего человека», признаком силы и правильности. Власть выдала Жлобу индульгенцию и коллективный мандат на правоту, превратив готовность к насилию в главный социальный лифт и ключевой критерий профессиональной пригодности.
Это качественно иной этап. Это культурный и институциональный перелом эпохи.
Великое снятие табу: «Мне теперь можно»
Ещё сравнительно недавно жестокость хотя бы формально требовала оправданий. Насилие пытались объяснять необходимостью, угрозой, чрезвычайными обстоятельствами. Даже самые жёсткие режимы прошлого стремились изображать собственную агрессию вынужденной мерой. Сегодня необходимость в этом почти исчезла. Теперь грубость подаётся как честность. Жестокость — как прямота. Унижение — как патриотизм. Отсутствие эмпатии — как внутренний стержень.
Главный психологический подарок, который режим преподнес своей социальной базе, — это избавление от стыда. Государство выступило в роли системного психотерапевта для подлеца. Оно мягко объяснило миллионам людей: ваша ксенофобия — это не нетерпимость, это защита традиционных ценностей. Ваша дремучесть — это не отсутствие образования, это подлинная народная мудрость, не испорченная чуждым влиянием. Ваше желание подавлять и травить тех, кто сложнее или успешнее, — это не зависть, это праведный гнев патриота.
С этого момента агрессия перестала быть проблемой контроля над импульсами. Она стала долгом. Если ты видишь человека с «неправильной» книгой, в «неправильной» одежде или со слишком сложным выражением лица, твоя обязанность как «идеального гражданина» — проявить насилие. Будет ли это публичный донос, травля в сети или прямое физическое давление — неважно. Любой из этих актов теперь легитимизирован сверху как элемент общественной гигиены.
Производство святости и ритуалы ненависти
Общество, даже самое несовершенное, всегда вырабатывало механизмы, которые маркировали агрессию как нечто постыдное. Можно было быть жестоким, но нельзя было этим хвастаться. Разбойник даже в своём кругу не претендовал на моральное превосходство — он знал, что нарушает закон, и это знание определяло его место в мире. Нынешняя система проделала уникальную операцию, создав целую индустрию по фабрикации святости насилия.
Работает это через тотальную ритуализацию общественного пространства. Агрессию вписали в календарь, в обряды, в публичный перформанс. Посмотрите, как изменился формат праздников. День Победы из дня скорби и тихой памяти окончательно превратился в демонстрацию устрашающей мощи. Танки на брусчатке, ревущие истребители, люди, смотрящие с плакатов взглядом «можем повторить». Не «помним и скорбим» — «помним и готовы». Обществу транслируют: наша способность к разрушению и есть наш главный вклад в мировую историю, наше единственное право на уважение.
Эта ритуализация закладывается с самого детства. Школьные «Разговоры о важном», детсадовские марши в камуфляже и милитаризованные акции учат делить мир на «нас» (абсолютное добро) и «их» (нелюдей, подлежащих зачистке). Агрессию упаковывают в обёртку любви, заботы и жертвенности. Так рождается поразительный феномен: «освободительная миссия», которая состоит в уничтожении тех, кого освобождают. Чем сильнее ты бьёшь, тем, оказывается, сильнее ты любишь. Чем больше жертв, тем выше твоя сакральная правота.
Язык вообще самая честная вещь, он всегда проговаривается. Смерть противника в официальном поле становится чем-то техническим, рутинным. И когда чиновник или пропагандист смакует подробности уничтожения «целей», он приучает слушателя к тому, что убийство — это вроде уборки. Нормальная часть быта. Садизм и доносительство начинают искренне восприниматься Жлобом как форма подвига. В результате мы получили страшный антропологический сдвиг: люди, совершающие самые низменные поступки, чувствуют себя не преступниками, а святыми. Их ярость носит нимб.
Экономика злости и новая меритократия
Но святость святостью, а материальную базу никто не отменял. Агрессия в современной России стала товаром. Причём товаром с высокой маржой, обеспеченным гарантированным государственным заказом. Возникла целая экосистема, в которой крутятся огромные деньги. И в этой экосистеме агрессия — это бизнес-модель.
В нормально устроенном обществе движение вверх по социальной лестнице всегда требовало усложнения структуры личности. Чтобы стать элитой, человеку приходилось учиться, овладевать языком компромиссов, сдерживать первобытную агрессию и признавать право на существование чужого мнения. Современная российская номенклатура сформировала принципиально иную систему оценки кадров. Градус и топорность публичной агрессии стали главным мерилом лояльности.
Кто получает эфирное время, гранты, бюджеты и должности? Не тонкие стратеги и компетентные специалисты, а те, кто способен выдавать максимально примитивный, яростный и безапелляционный контент. На протяжении двух десятилетий обществу внушалась мысль: слишком умный — значит подозрительный, опасный. На смену пришла этика демонстративной примитивности. Компетентность стала восприниматься как снобизм, интеллектуальность — как слабость, а эмоциональная грубость — как истинная народная искренность.
Этот процесс приобрёл чёткие экономические очертания. Массовое перераспределение материальных благ в пользу силовиков и участников боевых действий — это создание нового сословия. Жлоб впервые в истории получил не просто моральное одобрение, но и огромные деньги. Появилось жлобство сытое, жлобство с деньгами, которое закрыло кредиты, скупило дорогие машины и окончательно уверовало в свою историческую правоту. Если за мою жестокость власть платит миллионы и продвигает меня в депутатские кресла, значит, я всё делаю правильно. Лояльность и жестокость — вот две твердые валюты, которые котируются на этом рынке.
Когда ты зарабатываешь на ненависти, ты неизбежно попадаешь в зависимость от неё. Тебе нужно, чтобы враг существовал всегда, чтобы градус постоянно повышался. Вчера ты называл оппонентов предателями — сегодня нужно назвать их нелюдями, чтобы сохранить статус. Это спираль, из которой нет выхода.
Гигиена предательства
Агрессия, выведенная в достоинство, неизбежно меняет отношения между самими людьми — между соседями, коллегами, случайными попутчиками.
Когда-то, в советское время, стукачество существовало, но оно было постыдным. Люди писали доносы из страха, корысти или зависти, но понимали, что это низко. Это было вынужденное зло, которое общество лицемерно осуждало, но тайно практиковало. Сейчас доносительство вышло из тени и заявило о себе как о высшем гражданском долге.
Человек, который пишет заявление на соседа за «неправильные» слова, не прячет глаз. Он гордится собой. Он считает, что совершил моральный поступок, очистил общество от скверны. Это уже не стукачество в старом смысле. Это гигиеническая процедура. Как вынести мусор. Помыть руки перед едой. Сообщить куда следует о неблагонадёжном элементе.
И это, пожалуй, самое тревожное. Потому что когда агрессия к «чужим» становится нормой, она неизбежно просачивается и в отношения между «своими». Общество, которое привыкло решать вопросы через насилие и донос, перестаёт быть системой горизонтальных связей, основанных на доверии. Оно превращается в атомизированную массу, где каждый потенциально опасен для каждого.
Джинн, которого не вернуть в бутылку
Выводя агрессию в ранг национальной доблести, власть совершила классическую ошибку диктатур: она вырастила силу, которой не сможет управлять в долгосрочной перспективе. Насилие — это катализатор зависимости, требующий постоянного повышения дозировки. Его невозможно выключить щелчком тумблера, когда внешнеполитическая повестка изменится или у государства закончатся деньги на выплаты.
Агрессия плохо умеет создавать. Она умеет захватывать пространство, но не умеет его развивать. Она умеет подавлять, но не умеет строить сложные институты. Она способна мобилизовать общество на коротком эмоциональном импульсе, но не способна дать ему долгосрочный горизонт будущего. Поэтому государства, делающие ставку исключительно на силу, рано или поздно начинают пожирать сами себя.
Система построила колоссальный резервуар коллективной злобы. И когда этот симбиоз государства и Жлоба начнет трещать по швам — из-за экономического истощения или кризиса транзита власти — вся эта накопленная агрессия никуда не исчезнет. Она просто сменит вектор.
Жлоб, привыкший к тому, что за насилие хвалят и платят, быстро обнаружит, что внешних врагов достать тяжело, а внутренние — вот они, рядом. Обезумевший от крушения привычной картины мира, лишенный патерналистской опеки, он направит свой ресурс внутрь самого общества. Вчерашние «герои» и «соль земли», оставшись без государственного поводка, начнут жрать саму систему и друг друга, ища виноватых в том, что великая иллюзия их превосходства лопнула. Опираться на Жлоба удобно, пока ты кормишь его чужим мясом. Но как только кормушка опустеет, Жлоб придет за хозяином — с тем же примитивным ресентиментом и абсолютной уверенностью в своей священной правоте.
Многие ошибочно полагают, что исчезновение нынешней системы автоматически приведёт к общественному оздоровлению. Но проблема глубже. За эти годы агрессия была встроена не только в политику, но и в повседневную мораль. Она стала частью языка, частью социальных ритуалов, частью коллективной самооценки. Люди, привыкшие воспринимать унижение как силу, не перестанут мгновенно мыслить подобным образом после смены политических декораций. Жлоб, предоставленный сам себе, будет дезориентирован и начнет гнуться как камыш под ветром, в любую сторону, менять в панике свои политические установки и отказываться от всего подряд. Но отвратительным и потенциально опасным для всех он при этом быть не перестанет.
Разрушить эту модель нельзя только правильными словами. Нужно менять сами стимулы, создавать новые практики уважения к сложности и возвращать общественный престиж мысли, науки, ремесла и аккуратного созидательного действия. Это медленная работа, скучная и непрестижная с точки зрения быстрых лайков и охватов, но именно она способна остановить превращение людской злобы в государственный капитал.
История учит, что рано или поздно за всё приходится платить. И когда придёт время платить по счетам, тем, кто вывел агрессию в достоинство, будет нечего предъявить, кроме руин и покалеченных судеб. Свой нимб они вряд ли сохранят. Но расплачиваться, как всегда, будут все. Потому что главная битва всегда идёт не за территории и даже не за власть. Главная битва идёт за то, что общество начинает считать истинным достоинством человека.
Идеальный гражданин современной России
Идеальный гражданин России. Антиутопия
Здесь вы меня не потеряете https://t.me/shipshard
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На вкусняшки
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Триумф на фоне пустоты: демография, отъезд и вымирающие дворы