По многочисленным негативным и иногда позитивным просьбам в комментариях художественная версия "Идеального гражданина современной России" - антиутопический рассказ "Идеальный гражданин".
Эта антиутопия — не о ненависти к «другим». Она о страшном открытии: идеальный гражданин может жить в любом из нас, если государство перестанет требовать сложности и начнёт награждать простоту. Вопрос не в том, «кто жлоб». Вопрос в том: готова ли система, в которой вы живёте, сделать жлоба — своей нормой? И что вы ответите, когда экран скажет: «Идеальный гражданин — это ты»?
Идеальный гражданин. (антиутопический рассказ).
В этой стране идеального гражданина не пришлось изобретать.
Его просто достали из глубины человеческой породы, отряхнули от стыда, выдали ему флаг, иконку, телевизор, удостоверение правильной злости — и право на ненависть.
На первой странице удостоверения было написано:
«Ты не ошибка. Ты — народ».
И он поверил.
С радостью.
Он не был народом.
Он не был классом.
Он не был паспортом, национальностью, возрастом или профессией.
Он был состоянием сознания.
Его называли по-разному: «простым человеком», «солью земли», «глубинным человеком», «большинством», «опорой государства». В официальных документах он проходил как "Идеальный гражданин".
А в частных разговорах, шёпотом, когда ещё оставались частные разговоры, его называли проще:
"Жлоб".
Не как бытовое оскорбление.
Как модель человека.
Как существо, которое чувствует себя униженным даже тогда, когда стоит ногами на чужой шее. Как человек, которому сложность мира кажется личным нападением. Как носитель обиды, превращённой в мировоззрение.
Он не хотел понимать.
Он хотел объяснить.
А лучше — обвинить.
Каждое утро в городе включались экраны. Они включались сами: в квартирах, подъездах, маршрутках, лифтах, поликлиниках, школах и даже в зеркалах общественных туалетов.
На экранах появлялось спокойное лицо диктора.
— Идеальный гражданин не сомневается, — говорил диктор. — Сомнение — первый шаг к предательству.
Идеальный гражданин кивал.
Он любил, когда ему не надо было выбирать. Выбор был тяжёл. Выбор требовал внутренней работы. А внутренняя работа напоминала ему унижение: будто кто-то умнее, тоньше, свободнее — и этим уже оскорбляет.
Поэтому государство отменило для него сложность.
Сначала из языка исчезли оттенки.
Остались только:
"свои" и "враги",
"патриоты" и "предатели",
"правда" и "ложь",
"мы" и "они".
Потом исчезли вопросы.
В школах больше не учили думать. Там учили правильно реагировать. Дети сдавали норматив по негодованию: за тридцать секунд нужно было определить врага, осудить его и объяснить, почему власть опять права.
В университетах открыли кафедры Народной Подлинности. Там изучали главную аксиому эпохи:
"если тебе неприятно думать — значит, виноват тот, кто заставляет".
Библиотеки сохранили, но изменили их назначение. Теперь книги выдавались не для чтения, а для подтверждения заранее готовых выводов. На входе в каждую библиотеку висел плакат:
«Знание должно укреплять уверенность. Всё остальное — вражеское влияние».
Идеальный гражданин был доволен.
Раньше ему казалось, что он чего-то не понимает. Теперь ему объяснили: понимать ничего не надо. Достаточно чувствовать правильно.
А правильным чувством была обида.
Обида стала воздухом страны.
Ею дышали на кухнях, в телевизионных студиях, в школьных классах, в храмах, в очередях к врачу, в окопах, в кабинетах чиновников. Её разливали по бутылкам, зашивали в гимны, клеили на машины, печатали на детских рюкзаках.
Жлоб любил рассказывать, что его всегда унижали.
Его унижала история.
Его унижал Запад.
Его унижали соседи.
Его унижали украинцы тем, что сопротивлялись.
Его унижали либералы тем, что задавали вопросы.
Его унижали учителя тем, что требовали читать.
Его унижали врачи тем, что знали больше.
Его унижали интеллигенты тем, что не кричали.
Его унижали бедные — своей жалобностью.
Его унижали богатые — своим достатком.
Его унижали живые — тем, что не просили у него разрешения жить.
Обида была удобна.
Через неё мир становился простым.
Если плохо — виноваты враги.
Если страшно — на нас напали.
Если стыдно — нас оболгали.
Если больно — надо ударить первым.
Если кто-то не согласен — значит, он не человек с другим мнением, а агент, мразь, предатель, фашист, чужой.
Государство быстро поняло: это не дефект. Это ресурс.
И однажды оно сказало Жлобу:
— Ты не низость. Ты — подлинность.
— Ты не грубость. Ты — прямота.
— Ты не жестокость. Ты — сила.
— Ты не зависть. Ты — справедливость.
— Ты не ненависть. Ты — любовь к Родине.
Так Жлоб получил повышение.
Его вывели из подвалов человеческой души на главную площадь.
Ему дали микрофон.
Он заговорил — и страна услышала в его хрипе свой новый гимн.
С этого дня всё изменилось.
Раньше стыд был границей. Теперь стыд объявили чужим изобретением. Раньше жестокость приходилось оправдывать. Теперь она оправдывала сама себя. Раньше невежду можно было упрекнуть в невежестве. Теперь он гордился им как независимостью от «умников».
На государственных каналах открыли программу «Простая правда». Ведущий выходил к зрителям и каждый вечер объяснял одно и то же разными словами:
— Сложность придумали враги, чтобы вас запутать.
Зрители аплодировали.
Идеальный гражданин аплодировал громче всех.
Он не просто хотел побеждать.
Он хотел, чтобы побеждённый благодарил.
Это была самая глубокая его мечта.
Чтобы тот, кого он унизил, сказал: спасибо.
Чтобы тот, у кого отняли дом, назвал это освобождением.
Чтобы тот, кого заставили молчать, признал тишину миром.
Чтобы тот, кого били, улыбался и говорил: «Вы правы, я сам виноват».
Именно здесь Жлоб совпал с государством идеально.
Государство тоже хотело не только подчинения. Оно хотело любви от тех, кого подавляло.
Так родилась новая формула власти:
«Мы вас спасём. Если будете сопротивляться — спасём сильнее».
Когда началась Большая Операция по Принуждению Реальности к Покорности, экраны работали круглосуточно.
— Мы не нападаем, — говорили они. — Мы защищаемся.
— Мы не разрушаем, — говорили они. — Мы освобождаем.
— Мы не убиваем, — говорили они. — Мы очищаем.
— Мы не врём, — говорили они. — Мы воюем с ложью.
Идеальный гражданин слушал и чувствовал себя великим.
Он сидел на кухне, пил дешёвое пиво, листал ленту и писал под фотографиями разрушенных городов:
«Сами виноваты».
«Нечего было сопротивляться».
«Зато теперь поймут».
«Мы ещё пожалеем, что были слишком добры».
Он никогда не был там.
Он ничего не знал.
Но именно поэтому был особенно уверен.
Когда появились названия городов, после которых язык должен был бы остановиться — Буча, Бородянка, Мариуполь, — государство не дрогнуло. Оно просто добавило новый слой слов.
Фейк.
Постановка.
Провокация.
Не всё так однозначно.
А где вы были раньше?
Жлоб повторял эти слова с облегчением. Они спасали его от главного ужаса — от необходимости увидеть человека там, где ему велели видеть врага.
Так страна достигла своего пика.
Государство и Жлоб слились в один организм.
Власть давала ему врага, смысл и разрешение быть худшим в себе.
Он давал власти массу, грубую силу и моральное оправдание.
Они были нужны друг другу.
Государство без Жлоба оставалось бы механизмом насилия.
Жлоб без государства оставался бы частной тьмой.
Вместе они стали эпохой.
Но у любой эпохи есть слабое место.
У этой слабым местом был сигнал.
Жлоб не был автономен. Он не создавал смыслов. Он их поглощал. Он не строил мир. Он искал начальника, который объяснит, кого ненавидеть сегодня.
И однажды сигнал пропал.
Это произошло не торжественно. Не под звуки революционных маршей. Не в результате внезапного прозрения миллионов.
Просто закончились деньги.
Потом — электричество.
Потом — терпение.
Потом — страх.
Экраны замолчали.
Сначала никто не понял, что случилось. Город проснулся в необычной тишине. Не было утреннего диктора. Не было лица, которое объясняло, кого надо презирать. Не было бегущей строки с очередной победой. Даже мобильное приложение «Народный гнев» выдавало ошибку сервера.
Идеальный гражданин сидел перед чёрным телевизором и ждал.
Час.
Два.
Три.
Потом испугался.
Не потому, что мир рушился. А потому, что никто не сказал, как правильно относиться к его крушению.
Вечером он вышел во двор.
Такие же, как он, уже стояли у подъезда. Мужчины в камуфляже, которые никогда не были на фронте. Женщины с иконами и значками. Бывшие комментаторы, охранники, мелкие чиновники, блогеры, добровольные доносчики, профессиональные возмущённые.
Все молчали.
Потом кто-то сказал:
— Это предательство.
Все облегчённо выдохнули.
Слово нашлось.
Через неделю город раскололся.
Ещё вчера единая страна начала распадаться на маленькие княжества обиды.
В одном районе бывший участковый объявил себя Комиссаром Порядка и ввёл пропуска на выход из подъезда.
В другом телеграм-блогер, потерявший канал после отключения серверов, провозгласил Народную Республику Правильных Слов.
На рынке продавцы объединились в Союз Справедливой Дани.
У школы появилась дружина родителей, требовавшая вернуть детям «нормальное воспитание»: крик, страх и строевую ходьбу.
Каждый подъезд стал границей.
Каждый двор — фронтом.
Каждая обида — конституцией.
Жлоб больше не был одним целым. Он распался на множество мелких жлобов, каждый из которых мечтал стать государством.
Они ругались между собой одинаковыми словами.
— Предатель!
— Сам предатель!
— Ты продался!
— Это ты продался!
— Я настоящий народ!
— Нет, я настоящий народ!
Никто не хотел свободы.
Все хотели нового начальника — желательно такого, которым можно стать самому.
На окраине города, в старом здании библиотеки, собрались другие.
Их было немного: учителя, программисты, врачи, студенты, мигранты, художники, бывшие военные, которые слишком много увидели, чтобы продолжать повторять лозунги. Люди, уставшие от обязательной злобы.
Они назвали своё место просто:
"Город Вопросов".
На двери библиотеки повесили табличку:
«Здесь можно ошибаться».
Для новой эпохи это была почти террористическая надпись.
Внутри снова открыли книги. Не как оружие. Не как подтверждение собственной правоты. А как способ обнаружить, что мир больше, чем твоё раздражение.
По вечерам там спорили.
Не кричали — спорили.
Первым правилом Города Вопросов было:
«Человек начинается там, где он допускает, что может быть неправ».
Вторым:
«Нельзя строить новое общество из старого унижения».
Третьим:
«Не превращай врага в функцию. Даже если он всю жизнь превращал в функцию тебя».
Это правило давалось труднее всего.
Потому что за стенами библиотеки ходили те, кто вчера смеялся над чужой болью, доносил, оправдывал разрушения, требовал крови и называл это любовью к Родине.
Простить их было невозможно.
Понять — почти невыносимо.
Но стать ими — было ещё страшнее.
Жлоб узнал о Городе Вопросов быстро.
Его оскорбило не то, что там говорили. Он почти ничего не понял.
Его оскорбило, что там обходились без него.
Люди жили, читали, спорили, учили детей, лечили раненых, делили хлеб, не спрашивая у него разрешения. Они не ненавидели его достаточно сильно. Они не боялись его достаточно громко.
Это было непереносимо.
— Они нас презирают, — сказал Жлоб своим людям.
— Чем? — спросил кто-то.
— Тем, что не слушаются.
И всё стало ясно.
На рассвете к библиотеке двинулась толпа.
Они несли флаги старой страны, новые самодельные гербы, портреты давно пропавшего Вождя, иконы, металлические трубы, охотничьи ружья и плакаты:
«ОСВОБОДИМ ВАС ОТ ВАШЕЙ СЛОЖНОСТИ».
«ХВАТИТ ДУМАТЬ — ПОРА ЛЮБИТЬ НАРОД».
«ДИАЛОГ — ЭТО КОГДА МЫ ГОВОРИМ».
У ворот библиотеки вышел Архивариус — худой человек в старом пальто, с мегафоном в руках.
— Мы не ваши враги, — сказал он. — Если хотите говорить, входите без оружия.
Толпа загудела.
Жлоб выступил вперёд.
— Без оружия? — переспросил он. — А если вы нас обманете?
— Разговор всегда риск, — ответил Архивариус.
— Вот! — закричал Жлоб, оборачиваясь к своим. — Слышали? Они хотят, чтобы мы рисковали! Опять унижают!
Толпа заревела.
— Мы пришли вас освободить!
— От чего?
— От вас самих!
— А если мы не хотим?
— Значит, вы ещё не поняли свободу!
Штурм начался нелепо.
Кто-то бросил камень. Кто-то в ответ захлопнул дверь. Кто-то закричал. Кто-то упал. Дым от подожжённых покрышек пополз по улице. Над площадью повисла старая знакомая музыка распада: страх, ярость, растерянность, желание ударить первым.
Но в самый разгар к воротам подошёл молодой парень из толпы.
На его куртке был старый знак войны. На руке — татуировка с лозунгом, который уже никто не произносил вслух. Лицо было серым, будто он давно не спал.
— Я не хочу штурмовать, — сказал он тихо.
— Тогда уходи, — ответил охранник ворот.
— Мне некуда.
— Почему?
— Там нужно ненавидеть. А я устал.
Внутри библиотеки воцарилась тишина.
Кто-то сказал:
— Не пускать. Он был с ними.
Кто-то добавил:
— Пусть сначала покается.
Кто-то предложил поставить его перед всеми, заставить рассказать, что он писал, кого травил, чему радовался.
Архивариус долго смотрел на парня.
Потом сказал:
— Если мы начнём с унижения, мы построим то же самое. Только с другими плакатами.
И ворота открыли.
Не широко.
На одного человека.
Толпа снаружи взвыла.
— Предатели!
— Купили!
— Они переманивают наших!
— Они хотят лишить нас народа!
Жлоб смотрел на открытую щель в воротах и впервые чувствовал не ярость, а пустоту.
Один из них ушёл туда, где можно было ошибаться.
Это было страшнее поражения.
Потому что поражение можно объяснить врагами.
А усталость от ненависти — нельзя.
Осада длилась три дня.
Потом толпа разошлась. Не потому, что поняла. Не потому, что раскаялась. Просто закончилась еда, начались ссоры, а рядом появился новый враг: соседний район объявил себя единственным законным представителем настоящего народа.
Жлоб ушёл.
Через месяц он уже называл себя сторонником обновления.
Через два — говорил о необходимости диалога.
Через три — создал Комитет Национального Согласия, где право голоса имели только те, кто заранее соглашался.
Он сменил вывеску.
Но не изменил устройство.
Так стало ясно: падение государства не уничтожает Идеального гражданина. Оно только лишает его центрального голоса. А дальше он ищет новый.
Новый флаг.
Новую стаю.
Новую обиду.
Новую форму старого «мы против них».
Город Вопросов выжил.
Но никто в нём не праздновал победу.
Потому что настоящая победа была не в том, чтобы отбиться от Жлоба снаружи. Настоящая — в том, чтобы не вырастить его внутри.
Однажды вечером Архивариус записал на стене библиотеки первую строку будущей конституции:
«Идеального гражданина не существует».
Ниже кто-то добавил:
«Гражданин начинается с права сомневаться».
А ещё ниже, детским почерком:
«Сложность — это не враг. Это жизнь».
За стенами темнело.
Где-то снова включались экраны. Маленькие, переносные, самодельные. На них появлялись новые лица и говорили почти старые слова:
— Народ требует простых решений.
— Слишком много вопросов разрушает единство.
— Сомнение опасно в трудные времена.
— Настоящая свобода — это когда все думают правильно.
Люди в библиотеке слушали это молча.
Они знали: антиутопия не заканчивается в день падения режима.
Она заканчивается только тогда, когда человек перестаёт искать в себе начальника, которому можно сдать совесть на хранение.
А до тех пор Идеальный гражданин будет возвращаться.
В другом костюме.
С другим лозунгом.
С другим флагом.
С новым словом вместо старой ненависти.
И каждый раз он будет говорить:
— Я не злой. Я просто за порядок.
— Я не жестокий. Я просто за справедливость.
— Я не боюсь думать. Я просто не хочу слушать врагов.
И каждый раз ответ должен будет начинаться заново.
Не криком.
Не местью.
Не зеркальной грубостью.
А трудной, почти невыносимой фразой:
«Я могу ошибаться. Давай разберёмся».
Потому что мир, в котором нельзя сомневаться, всегда однажды превращается в казарму.
А страна, где идеальным гражданином становится носитель обиды, производит не будущее — а бесконечное прошлое, вооружённое дубинкой.
В ту ночь экраны снова мигнули.
На одном из них проступила старая надпись:
«Идеальный гражданин — это ты».
Но кто-то впервые подошёл и выключил экран.
Не из страха.
Из ответственности.
Идеальный гражданин современной России
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На покупку карамелек, чтоб зубы испортила
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрии кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Поддержите, пожалуйста, единомышленники, присоединяйтесь к телеграмм-каналу https://t.me/shipshard
Россия мировой лидер по цифровой свободе