Игорь ударил кулаком в стену рядом с детским шкафом и зарычал так, что у Сони на полке подпрыгнула пластмассовая лошадь:
— Я хозяин этого дома! Поняла?
Соня сидела на ковре между нами, в одной руке расчёска, в другой — кукла с обрезанными волосами. Ей семь. Она не заплакала, только посмотрела на меня снизу вверх и медленно опустила расчёску на пол, будто боялась шумом ещё что-нибудь разбудить.
Я подняла её на руки. Она была тяжёлая, длинноногая, не для рук уже, но я подняла. Прошла мимо брата в коридор, закрыла дверь детской и только тогда сказала:
— Соня, иди к Кате в комнату. Посиди у неё, мультик включи. Я приду.
Катя — моя двоюродная, живёт через площадку. Соня кивнула и пошла, не оглядываясь. В семь лет уже знает, как выходить из комнаты, где взрослые ругаются.
Я вернулась. Игорь стоял посреди детской, грудью вперёд, на стене за ним — вмятина с осыпавшейся побелкой. На полу белые крошки.
— Ты у меня в детской только что в стену кулаком ударил.
— А ты будешь меня учить, где мне руками махать? — он сжал кулаки и разжал. — Это вообще-то родительский дом. Мой родительский дом. Я тут вырос. Я тут останусь. А ты со своими капризами…
— Игорь.
— Что Игорь? Тридцать восемь лет Игорь. Я старший. Я мужик. Я знаю, как тут всё устроено.
Он сел на низкий детский стул, едва не сломал его. Ноги в спортивных штанах, носки разные — один синий, один чёрный. Год живёт у меня. Год.
— Выйди из детской, — сказала я. — Поговорим на кухне.
— Я выйду, когда захочу.
— Выйди.
Он встал так резко, что стул отлетел. Прошёл мимо меня, плечом задел, не извинился. Я подняла стул, поставила на место. Подошла к стене, провела пальцем по вмятине. Побелка холодная, рыхлая. Косточкой кулака пробил.
В кухне он уже сидел за столом, наливал себе из чайника. Чашка моя, синяя, с отбитой ручкой. Я стояла в дверях.
— Завтра уезжаешь, — сказала я.
Он засмеялся. Не зло, а так, будто я сказала глупость, и он мне это сейчас объяснит.
— Лен. Лена. Ты что, всерьёз? Это мамин дом. Папа его строил. Я тут с двух лет жил. Куда я уеду?
— К Свете.
— Со Светой я в разводе.
— К друзьям.
— У друзей семьи.
— Снимешь.
— Чем? Я тебе сколько раз говорил — у меня сейчас просадка, по работе…
Год просадка. Год.
Мама умерла позапрошлой весной. Долгая болезнь, я не буду тут расписывать. Последние полгода она почти не вставала. Я приезжала каждый день — мы с Сашей и Соней живём в соседнем доме, через двор. Игорь приезжал по выходным, иногда. Привозил сетки апельсинов и громко рассказывал, как у него на работе.
За три месяца до конца мама позвала меня одну. Сказала: поедем к нотариусу. Я думала, завещание. Она сказала — нет, дарственная. Прямо сейчас, на тебя.
— Мам, зачем сейчас, это же…
— Лена. Ты Игоря знаешь.
Я знала. Знала, как он умеет говорить громко и долго, как умеет уверенно занимать пространство, как привык, что мать ему всё прощает. Знала и то, как он умеет «договориться» с риелтором, с нотариусом, с любым человеком, у которого можно выпросить, выторговать, додавить. Мама знала это лучше меня.
— Тебе с Соней жить, — сказала она. — Игорю я денег оставлю, что есть. Машину пусть забирает. А дом — твой. И не спорь со мной, пожалуйста. Я устала.
Мы поехали. Оформили. Я положила документы в синюю папку, папку — в свой шкаф, дома у себя. Маме сказала: всё, как ты хотела. Она закрыла глаза, кивнула. Через три месяца её не стало.
После похорон Игорь приехал в мамин дом — теперь мой — и не уехал. Сначала «на сорок дней». Потом «пока разгребу». Потом «мне сейчас тяжело, Лен, не гони». Я не гнала. Думала: брат всё-таки, мама бы хотела.
Я ему не сказала про дарственную. Не потому что скрывала. Потому что не пришлось к слову. Он был уверен, что дом «общий», что когда-нибудь они с сестрой что-нибудь решат. А я работала, растила Соню и не лезла в его уверенность.
За год он сделал в доме своё. Привёз диван с прошлой квартиры. Поставил во дворе мангал. Завёл собаку, не спросив. Принимал друзей. Один раз — мужскую компанию на ночь, я узнала утром по бутылкам у крыльца. Я сказала: Игорь, у меня тут Соня иногда ночует. Он сказал: ну так предупреждай.
Он жил в маминой комнате. Перестелил ковёр. Снял с полки её фотографии — «пыль собирают». Сложил в коробку, коробку поставил в кладовку. Я нашла её через неделю, перенесла фотографии к себе.
Соня приходила в этот дом всё реже. Раньше прибегала каждый день к бабушке — за вафлями, за мультиками, за тем, чтобы посидеть у неё на коленях. После маминой смерти первое время приходила ко мне в дом по привычке, бродила по комнатам. Потом перестала. Я думала — горюет. А потом поняла: ей не нравится дядя Игорь. Громкий, пахнет пивом, гладит по голове сильнее, чем надо.
В тот день я привела её специально. Хотела, чтобы она снова почувствовала бабушкин дом своим. Достала с антресоли мамин альбом, мы сели в детской — бывшей моей детской, кстати, не его — и стали разбирать фотографии. Соня нашла маленькую маму, в косичках. Засмеялась.
Игорь зашёл сказать, что заказал пиццу. Я ответила, что у Сони сегодня без пиццы, есть суп. Он сказал: ну я-то буду. Я сказала: ешь у себя в комнате, мы тут с Соней. Он сказал: с какой это радости я в своём доме буду по комнатам прятаться.
И ударил в стену.
— Завтра ты уезжаешь, — повторила я на кухне. — Я тебе помогу с вещами.
— Лена, — он отставил мою синюю чашку, — ты сейчас на нервах. Соня испугалась. Я понимаю. Я перегнул со стеной. Извини. Но ты не имеешь права меня выгонять из родительского дома.
— Имею.
— Не имеешь. Мы с тобой по закону наследники. Оба. Дом не разделён. Пока не разделили — мы оба тут хозяева.
— Игорь.
— Я старший. Я мужик. Тебе со Сашей где жить — у Саши есть жильё. А мне куда?
Я смотрела на него и думала: он правда верит. Год верит. Я ни разу не поправила.
— Дом не общий, — сказала я.
— В смысле?
— Мама год назад оформила его на меня. Дарственная. Не наследство. Я единственный собственник.
Он посмотрел на меня долго. Лицо медленно поменялось — сначала отказ, потом сомнение, потом злость.
— Ты врёшь.
— Нет.
— Покажи.
— Покажу. Не сейчас.
— Сейчас.
— Игорь, сейчас у меня в детской дочь, и она слышала, как ты бьёшь стену. Я тебе документ покажу завтра. Сегодня ты идёшь к себе в комнату, а я забираю Соню и иду домой. Завтра в десять я тут. С документом. И будем говорить про переезд.
Он встал. Я думала — снова ударит, теперь по столу. Он не ударил. Он смотрел на меня сверху, и я в первый раз за тридцать четыре года увидела на его лице растерянность.
— Мама бы так не сделала, — сказал он.
— Сделала.
— Это ты её заставила. На больной. Я знаю, как это делается.
— Игорь. Завтра в десять.
Я взяла куртку и пошла за Соней.
Дома я положила Соню спать в нашей кровати, между мной и Сашей. Она уже спала, когда я ложилась. Саша смотрел в потолок.
— Что будем делать? — спросил он тихо.
— Выселять.
— Сам не уедет.
— Знаю.
Я лежала и в голове у себя считала. Папка в верхнем ящике моего шкафа. Дарственная, выписка из ЕГРН — свежая, я брала весной, для одной справки. Свидетельство о смерти мамы. Свидетельства о рождении — моё и его, на всякий случай. Старый ключ от моего дома у Игоря. Запасной у меня. Замок врезной, ставила мама лет пятнадцать назад.
Я встала, прошла босиком на кухню, нашла в записной книжке телефон участкового — он приходил полгода назад по поводу собачьего лая, я его записала. Записала на отдельный листок, положила в синюю папку. Потом нашла в интернете, где у нас в районе меняют замки в день обращения. Один мастер обещал приехать в любое время. Я сохранила номер.
Потом вернулась в кровать. Спала плохо, но решение к утру стало совсем простым.
В десять я была у дома. Открыла своим ключом. Игорь сидел на кухне, небритый, в той же футболке. Чайник кипел давно — крышка прыгала.
Я положила на стол синюю папку. Открыла. Достала дарственную. Развернула.
— Читай.
Он читал долго. Водил пальцем по строчкам. Один раз пальцем остановился — на дате. Поднял глаза.
— За три месяца до смерти.
— Да.
— Она уже не соображала.
— Соображала. Нотариус удостоверил. Если ты считаешь, что не соображала, у тебя есть способ это оспаривать. Иди, оспаривай. Пока ты оспариваешь, ты здесь не живёшь.
— Лена.
— Я тебе даю неделю, — сказала я. — До следующей субботы. Ты собираешь вещи, машину, диван, мангал, собаку. И уезжаешь.
— Куда?
— Это не мой вопрос. У тебя есть деньги от мамы. Те, которые она тебе оставила. Снимай квартиру. Хоть на месяц, пока разберёшься.
— Это копейки. На что я там…
— Игорь. У тебя зарплата. Ты не безработный. Ты просто год не платил за жильё, потому что жил у меня бесплатно. Эта схема закончилась.
Он сидел, смотрел на бумагу. Потом сказал тихо, не глядя:
— Сестра называется.
Я узнала эту его интонацию. Она работала со мной все тридцать четыре года. Раньше после неё я бы извинилась, или предложила компромисс, или хотя бы дала ему месяц. В этот раз я просто закрыла папку.
— Неделя. Если в субботу к полудню ты не съехал, я меняю замки и заношу твои вещи в гараж. В понедельник прихожу с участковым. Дверь открываю своим ключом, я собственник. Ты в это время можешь быть где угодно, но не в моём доме.
— Лена, ты не сделаешь этого.
— Сделаю.
Я встала, забрала папку, ушла.
Во вторник он позвонил. Сказал, что нашёл вариант — однушка у его коллеги, дешёвая, недалеко. Сказал, что переедет в пятницу. Голос был ровный, без рычания. Я сказала: хорошо.
В среду он позвонил снова. Сказал — Лен, давай я диван оставлю, заберу через месяц, у меня в той однушке мебель есть. Я сказала: нет. В среду к вечеру он диван продал на «Авито», вынес во двор, грузчики увезли. Я смотрела из окна. Он не оглядывался на дом.
В четверг утром приехала Света, его бывшая. Я её не звала. Она привезла какие-то его вещи, оставленные у неё с прошлой жизни, — куртку, ботинки, коробку с проводами. Спросила меня:
— Серьёзно выгоняешь?
— Да.
— Я думала, мама дом вам обоим оставила.
— Год назад оформила на меня. Дарственная. Игорь не знал.
Света помолчала. Потом сказала:
— Правильно она сделала.
И уехала.
В пятницу к обеду Игорь грузил вторую машину — свою, потом коллеги, который приехал помочь. Собаку посадил в багажник, обвязал ремнём. Мангал не взял, оставил во дворе. Сказал — пусть стоит, может, ещё пригодится. Я ничего не ответила. После того как он закроет за собой калитку, мангал поедет в гараж.
Он подошёл ко мне у крыльца. Без сумки в руке, без ключей. Сказал:
— Ты понимаешь, что мама в гробу переворачивается?
Я посмотрела на него и поняла, что мне не страшно. И не обидно. Просто пусто, как бывает после долгого ремонта.
— Мама это и подписала, — сказала я. — Год назад. Сама.
Он отдал мне ключ. Не глядя. Сел в машину, хлопнул дверью. Уехал.
Я закрыла калитку. Зашла в дом. В мамину комнату — теперь снова мамину. Достала из кладовки коробку с её фотографиями, поставила одну рамку обратно на полку. Мама на пляже, в платке, смеётся.
Через неделю пришёл мастер, поменял замки. Старые ключи я выбросила. Новые — три штуки: один себе, один Саше, один в детский шкафчик у Сони, на нижнюю полку, рядом с её ключом от велосипедного замка. Соня сказала:
— Это от бабушкиного дома?
— Это от нашего дома, Сонь. Который был бабушкин.
Она кивнула.
В понедельник я всё-таки сходила к участковому — не выселять уже, а просто познакомиться, оставить новый номер телефона, сказать, что в доме теперь живу только я с дочерью по выходным, а постоянный жилец съехал. Он записал. Спросил мимоходом — сами справились или были проблемы. Я сказала — справилась. Он сказал: ну и хорошо.
Игорь позвонил через две недели. Голос был нормальный, без рычания и без слезы. Спросил:
— Дашь забрать рыбацкие удочки? Они в сарае.
— Дам. Приезжай в воскресенье в час. Я открою.
— Хорошо.
Он приехал. Зашёл в сарай, забрал удочки и зимний ящик. Не зашёл в дом. У калитки задержался, посмотрел на стену под окном детской — снаружи не видно, что внутри вмятина, но он почему-то посмотрел именно туда. Сказал:
— Лен.
— Что.
— Извинись передо мной потом, когда поймёшь.
— Не пойму.
Он пожал плечами и ушёл.
Через месяц я нашла в детской ту самую стену. Замазала шпаклёвкой, выровняла, побелила. С первого слоя проступало, я положила второй. К вечеру стена стала ровной — только если очень близко подойти и провести ладонью, чувствовалось, что под побелкой неровность.
Соня вечером пришла, провела ладонью.
— Тут было что-то?
— Было. Уже нет.
Она кивнула и побежала на кухню — там у нас опять пахло вафлями, как раньше.