“Замечания о женственности и её аватарах” Пьера Оланье-Спейрани

“Замечания о женственности и её аватарах” Пьера Оланье-Спейрани

Remarques sur la féminité et ses avatars Par Piera Aulagnier-Spairani

Переводчик - Ксения Михайловна Каган (Левинская). Данный перевод предназначен исключительно для ознакомительных целей. Все права на оригинальное произведение принадлежат его законным владельцам. Перевод выполнен на основании сборника: Aulagnier-Spairani P. [и др.]. Le désir et la perversion [Желание и перверсия]. — Paris : Éditions du Seuil, 1967. — 207 p. — (Le champ freudien). — С. 53–89. — URL: https://archive.org/details/ledesirstlaperve0000aula/page/214/mode/2up (дата обращения: 26.05.2026).

“Замечания о женственности и её аватарах” Пьера Оланье-Спейрани

«Обнажение самого сокровенного означающего, каковым было означающее мистерий, было уделом женщин»

Жак Лакан

(Примечание переводчика: «Пир» Платона, речь Эриксимаха в переводе С. Апта):

«…Федр всякий раз надоедает мне следующим вопросом. Не ужасно ли, Эриксимах, — говорит он, — что некоторым другим богам поэты сочинили гимны и пэаны, а Эроту, такому и столь великому богу, из числа столь многих поэтов ни один никогда не сочинял даже похвальной песни? Посмотри, если угодно, на добрых софистов: они писали прозой похвалы Гераклу и другим, равно как и добрейший Продик. Да это еще и не так удивительно: мне случилось видеть одну книгу мудрого мужа, в которой излагалась дивная похвала соли за получаемую от нее пользу; превозносимы были похвалами и многие другие того же рода предметы, и для этого употреблено немало старания; а Эрота до настоящего дня никто из людей достойно воспеть не решился. Вот как не радеют о таком боге!» (сноска 38)

Мы могли бы разделить изумление Федра, констатируя, что учёные мужи с тех пор не слишком эволюционировали: они охотнее склоняются над проблемой соли и её пользы, чем над загадкой желания. Можно добавить, что если благодаря их знанию межмолекулярные и даже внутриатомные связи более не содержат секретов, то в том, что касается Эроса, тайна осталась почти неприкосновенной. Тот факт, что конечной целью желания знать стал перенос в регистр осуществимого того, что ранее, будучи фантазмом конца света, было уделом психотического фантазма, похоже, тем не менее не побудил их задаться вопросом о желании, чтобы разоблачить его парадоксы и смертоносные ловушки… Скандалу этой пустоты в дискурсе мудрецов «Пир» противопоставляет скандал известного вам ответа. Придётся ждать почти двадцать пять веков, чтобы Фрейд обновил этот подвиг.

Если я выбрала в качестве введения это краткое сократическое напоминание, то потому, что мне показалось: вопрос о женственности не может найти лучшего пути подхода, чем вопрошание о смысле этого странного вымысла по имени Диотима, чужестранки, которой Сократ хочет быть признательным учеником. О ней можно прочитать в примечаниях, следующих за французским переводом: «Многие признаки позволяют сомневаться в том, что Диотима была, как полагали некоторые, историческим лицом. У Платона это довольно распространённый приём — связывать важное учение с пророческим вдохновением, носителем которого может быть жрица, поэт или жрец» (сноска 39). Мы, действительно, не сомневаемся, что речь идёт о чистом приёме; именно в этом он нас и интересует. Что тот, кто утверждал, будто ничего не знает, кроме того, что касается дел любви, что сам тот, кто был признан мастером в этом дискурсе, провозглашает, что из уст женщины воссияло для него прозрение истины об Эросе — вот что, как мне кажется, позволяет нам с самого начала поставить вопрос о том, что такое женственность: «Загадка, над которой, — говорит нам Фрейд, — испокон веков размышляли мужчины», и перед которой, как напишет Лакан: «Небесполезно заметить, что обнажение самого сокровенного означающего, каковым было означающее мистерий, было уделом женщин».

Но не будем забывать: Священные тексты, как и «Пир», — дело рук мужчин; это они захотели предоставить одним лишь женщинам право на обнажение… Вы видите, я думаю, к чему я клоню: женственность — прежде всего дело мужчин, и, хотя я не стала бы утверждать вместе с Фрейдом, что для женщин «вопроса не существует, поскольку они сами и есть та загадка, о которой мы говорим», я тем не менее полагаю, что мы не можем отделить вопрос, который женщина задаёт о собственной загадке, равно как и ответ, который она на него даёт, от того, кто приходит и говорит ей, что истина о женственности приемлема для неё лишь при условии, что она остаётся тайной, что из этой тайны она одна способна приподнять покрывало и что его мужское желание хочет видеть её облачённой в эти магические эмблемы, эти любовные фильтры, эти чары, которые позволяют ей утверждать, что любое вопрошание тщетно, поскольку, по определению, иррациональное, как и сакральное, принимают, но не обсуждают.

Мы увидим, почему, дойдя до самой острой точки своего вопрошания, мужчина уклоняется от него: помня об опыте Эдипа, он предпочитает закрыть глаза, чтобы не видеть. Сократ же осмелился заплатить цену: скандал «Пира» — это именно демистификация в поле желания всего того, что относится к порядку инстинкта, биологического, естественного: красота отныне отсылает лишь к нехватке, знание — к забвению, а привилегированный объект желания мужчины — к смерти или бессмертию, что одно и то же. Деторождение, этот последний, казалось бы, неприкасаемый бастион, воздвигнутый во имя священной биологической истины, колеблется, ибо, как нас учат, деторождение — это прежде всего деторождение согласно духу, согласно желанию; плотское же занимает в нём место лишь как нечто добавочное. «Естественные» права женщины на её место желанной рушатся. Такова цена, которую Сократ требует от женственности; этой Чужестранки, какой является всякая женщина для мужчины, он сможет затем заново открыть фасцинацию — во имя Знания об Истине. Но то, что одновременно колеблется, — это успокаивающие ориентиры, которые обеспечивали мужчине его место желающего. «Чего она желает?.. Желанием какого рода я желаю?» — именно в этих терминах для него будет поставлен вопрос о женственности. «Желанием какого рода он хочет меня видеть желающей?» — вот что в ответ приходит от женщины.

Попытаться разрешить проблему женственности невозможно, если не встать в ту самую точку, где пересекаются эти два вопрошания. Найти координаты, свойственные этой точке, — такова цель данного доклада, который разделится на три части.

— В первой я приведу ряд замечаний, которые, как мне кажется, суммируют суть того, что, абстрагируясь от какой бы то ни было частной структуры, может быть своего рода общим знаменателем дискурса, который нам доводится слышать на эту тему, в зависимости от пола говорящего.

— Во второй я постараюсь определить тот плодотворный момент, когда для женщины возникает загадка её женственности, и то, как она специфическим образом влияет на её отношение к желанию.

— В третьей, наконец, не имея возможности в рамках этого доклада зайти дальше, я ограничусь тем, что введу вопрос о перверсии у женщины.

I. Общие замечания

Раз речь идёт о женщинах и женственности, я предоставлю первенство дискурсу одной из них. Речь идёт о молодой женщине, которая приходит просить об анализе, чтобы попытаться освободиться от навязчивой ревности, сильно затрудняющей её любовные отношения. Эта ревность приводит к тому, что ей невыносимо не просто, чтобы партнёр её обманывал, но чтобы он позволял ей догадываться о возможности существования какого бы то ни было желания, объектом которого не была бы она сама. (Так, она расскажет мне о своём страдании каждый раз, когда любимый мужчина обнаруживает, например, что у него есть своё «хобби»* — живопись, танцы, филателия, ей всё равно: чтобы некий иной объект мог захватить желание возлюбленного — вот чего она не выносит.)

Когда анализ начинается, эта женщина, весьма соблазнительная и знающая, что она такова, уже несколько лет состоит в связи с мужчиной, которого она называет сильно любимым. Ночи, которые они могут провести вместе (он, находясь в процессе развода, должен проявлять определённую осторожность), являются источником большого удовольствия, о котором она расскажет мне весьма открыто. Всё, если можно так выразиться, сексуально в порядке. Во всяком случае, кажется несомненным, что фригидность здесь ни при чём.

Однако однажды она приходит на сеанс, проявляя все признаки того недоумения, того волнения, которые мы распознаём как предвестников тревоги. Вот что она мне рассказывает: накануне вечером её сестра, врач, приглашает её сопровождать себя на околомедицинскую или околоаналитическую конференцию о женской сексуальности; на самом деле она называлась: «Наслаждение: женское право» (добавляю, что пациентка любезно принесла мне резюме, которое раздавалось слушателям, что позволяет мне процитировать дословно некоторые из тех аксиом, которые так чеканились). Докладчица — ибо речь идёт о женщине — вооружённая впечатляющим количеством анатомических таблиц, нейрофизиологических схем, разнообразной статистики, пришла (цитирую) «демистифицировать миф о мужском превосходстве», открывая слушательницам, как наслаждение доступно каждой, стоит лишь им овладеть нейромышечной системой, которая им управляет.

Перед лицом этого развёртывания так называемого научного знания, столкнувшись с демистификацией удовольствия во имя всемогущества знания, моя пациентка постепенно начала погружаться в глубочайшее недоумение: то, что она до сих пор считала своим наслаждением, совместимо ли со схемами, которые ей преподносили как единственно верные? Если оргазмическое удовольствие требует определённого ритма телесных движений, что тогда происходит с ней, чьё удовольствие сопровождалось самоотдачей, в которой она любила воображать себя неодушевлённым объектом, которым партнёр манипулирует по своему усмотрению? Если о наслаждении можно говорить только тогда, когда оно сопровождается «полной потерей сознания», что тогда с её наслаждением, которое всегда опиралось на знаки исчезновения, вызываемые удовольствием у другого?.. Вот вопросы, которые вдруг начали её осаждать; она обнаружила, что в тот самый момент, когда ей предлагали надёжные ориентиры знания, для неё рушилась всякая возможность истины. «Я начинаю задаваться вопросом, — заключила она, — не является ли моё наслаждение симулякром, притворством; но удовольствие, которое я в нём нахожу, тем не менее реально. Как если бы пришли и сказали мне, что самое подлинное во мне — это ложь, тогда как эта ложь всегда казалась мне самой истиной по преимуществу». Её волнение понятно.

Это приключение — или злоключение — могло бы случиться со многими женщинами (и чистая осторожность заставляет меня не обобщать). Это же злоключение немыслимо, невообразимо для мужчины. Именно в этом проблема женского наслаждения всегда граничит с измерением скандала. В самом деле, для мужчины скандально вынужденное признание, что ничто не может здесь разделить истинное и ложное; но ещё более скандально осознание того, что женщина сама может сделать из этого симулякра самую суть своего наслаждения, не становясь при этом обманщицей, ибо её наслаждение может оставаться для неё самой загадкой.

Перье и Гранов в своём исследовании о женской сексуальности, вышедшем в 1960 году, констатировали молчание женщин и мужчин о том, что специфически касается наслаждения. Однако дело не в том, что нам не говорят о любви и о желании! Именно в этом «и», которое связывает два этих термина, их дискурсы расходятся. Из этой возможности раскола между любовью и желанием мужчина сделает — по крайней мере на словах — свою гордость, знак своей вирильной силы, удаётся ему это или нет; верность он может мыслить лишь как отказ вопреки желанию. Но стоит ему заметить, пусть даже в самых любовных объятиях, что женская красота других оставляет его физиологически равнодушным, как призрак импотенции рано или поздно замаячит на горизонте. Нечто (к чему мы вернёмся) связывает для него возможность чистого удовольствия с его представлением о вирильности. Он хочет быть способным на автономное желание, на желание в сыром виде, перед которым, надо признать, женщина предстаёт как взаимозаменяемый объект и, почему бы не сказать это сразу, как объект а.

Здесь присутствует поиск некоей réassurance — восстановления нарциссической уверенности (далее в тексте термин оставлен во французском написании курсивом, так как в русской психоаналитической традиции нет устоявшегося эквивалента; он означает процесс восстановления чувства безопасности, часто нарциссической), причины которого слишком часто недооценивали, списывая их на счёт различных культурных факторов или общеизвестной монотонии — ложных причин, послуживших для маскировки проблемы. На самом деле мне кажется важным спросить, почему желанию мужчины нужно опираться на это утверждение. Что он видит в этом знак своей автономии, своей свободы — несомненно, но мне это не кажется достаточным. То, что здесь скрывается, представляется мне скорее относящимся к порядку réassurance, в обоснованности которой он периодически нуждается, чтобы испытать её, в ответ на угрозу кастрации, шрамы от которой он навсегда сохранит. То, что он пытается отрицать перед лицом женщины, — это своё отношение к этой кастрации, призрак которой впервые вызвала мать: если для существования желания необходима любовь, тогда его фаллическое превосходство оказывается подчинённым благоволению Другого: женщина приближается к запретному месту, которое занимала мать, той, чья нехватка всегда грозит обратить в ничто его роль желающего.

Если же, напротив, кто угодно (что угодно, скажет фетишист, и я не случайно сближаю эти две формулировки) может позволить ему признать себя желающим, если любая женщина, без того, чтобы ей было дано слово, и каково бы ни было её желание, достаточна для того, чтобы он мог утверждать себя хозяином желания, тогда материнская угроза была напрасной. Это анонимная женщина, которая в качестве объекта, всегда доступного для влекущего волнения, занимает место объекта а, мнимого бастиона против мук кастрации, но всё же бастиона.

Перед лицом тревоги, которую любимая женщина в своей роли нарциссизированного и нарциссизирующего объекта может в любой момент вызвать, другие послужат для того, чтобы принести опровержение, благодаря видимым знакам, которые у мужчины воплощают желание и которые они не смогут не заметить.

У женщины позиция обратная. Она всегда будет называть себя сторонницей единственной любви, Верности. В попытке отрицать возможность чистого желания, любовь всегда должна служить ей алиби («Я желаю, потому что меня любят», — таков будет её девиз). Что равносильно утверждению, что нечто мешает ей мыслить себя для другого как объект желания, а не как объект любви; и тем не менее нет такого анализа (какая бы структура ни была задействована), в ходе которого рано или поздно не возникла бы на горизонте фасцинация проституткой, той, кто воображаемо предстаёт как чистое место удовольствия.

Именно здесь, я думаю — и мы к этому ещё вернёмся, — могла бы зародиться проблема женского мазохизма. Ибо она не может не знать и говорит (в оригинале «elle n'est pas sans savoir et sans dire» — дословно «она не без знания и не без говорения», т.е. «она знает и говорит»), что так называемая свобода желания проститутки идёт рука об руку с полным подчинением желанию партнёра, каковы бы ни были его требования. Её фасцинирует в равной степени как это преступление закона, которым она может восхищаться, так и тот факт, что тем самым предлагается главное алиби для эротической позиции, которая совпадает с её собственным фантазмом: тем, который сделает из неё как раз этот анонимный объект, отданный желанию партнёра, объект, чьё принятое падение представляется ей пропорциональным доставляемому наслаждению. Чем более шокирующими являются «пороки», которые её ужасают («Но как можно делать такие вещи!») и которые её воображение наделяет самыми изощрёнными тонкостями, тем более чудесным, единственным в своём роде она полагает наслаждение другого. Проституция в женском воображении — это всегда переиздание «Истории О». Чем более объект отторжения будет осквернён, унижен, тем более блистательным он окажется в качестве дарителя наслаждения.

Мы видим, таким образом, что именно постольку, поскольку она совмещает мазохистскую позицию с объектом наслаждения по преимуществу, она готова, в воображении, позволить себе им плениться. «Нечто» говорит ей, что наслаждение, по крайней мере фантазматически, может держаться для мужчины на этом отбрасывании на другого объекта нехватки, того, что, как предполагается, выпадает из любовных отношений, того а, которое, воплощаясь в реальности женщины, может стать для мужчины доказательством того, что кастрация навсегда побеждена. Она также знает, что занять это место, какова бы ни была цена, — это то, что может перевести отношения из регистра желания и любви в регистр страсти, со всем тем, что этот термин предполагает уникального, незаменимого и отсылающего к смерти. — Мы увидим в последней части, что особое влечение, которое страсть оказывает на женщину, может послужить для неё входной дверью в регистр перверсии.

Что же касается диалога о желании, который устанавливается между двумя партнёрами, то и здесь мы вновь столкнёмся с тем же видимым противоречием: для мужчины мы можем резюмировать его позицию, сказав, что он не хочет знать слишком много; о женщине мы скажем, что она не хочет, чтобы он дал ей знать о том, что ему известно. В самом деле, если мужчина готов отстаивать свою автономию желающего, он плохо прощает взаимность, когда не он является её бенефициаром. Дон Жуан в глубине души всегда останется убеждённым, что он главный виновник, что это его знанию они уступили, будь то благодаря его «искренности», его «умению», его «цинизму», его «грубости» — неважно; мужчина хочет верить, что это он выбрал, даже если затем отвергает свой выбор. Однако это, безусловно, происходит не из-за отсутствия у него желания быть желанным, как и у любого другого человека. И здесь я не думаю, что так называемые культурные ориентиры исчерпывающи; это значило бы слишком легкомысленно отнестись к опыту, который позволяет нам слышать, как один субъект утверждает, что уловил в глазах проститутки мерцание восхищённого чувства, и, наоборот, — это, конечно, тоже существует, — как другой говорит нам, что он может поддерживать своё наслаждение перед лицом любимой женщины, только воображая, что она выходит из объятий другого мужчины.

Это требование права выбора кажется мне более фундаментально связанным с другими причинами, и, возможно, здесь мы касаемся самой существенной точки неидентичности между мужчиной и женщиной. То, чего требует мужчина, — это быть «желающим по божественному праву», и для этого его выбор должен совершаться во имя его единственного желания: быть выбранным означало бы признать, что его фаллическое превосходство не избавляет его от этого подчинения желанию, которое хочет, чтобы оно могло держаться лишь как «желание желания», а не как желание объекта. Это та истина, которую он скрывает от себя правом выбора: что женщина приподнимет покрывало — вот чего он рано или поздно ей не простит. Что касается женщины, то то же самое «божественное право» она будет требовать, но уже как избранная; чтобы она была желаема по воле Бога — вот что представляется ей Законом по преимуществу. Такова метаморфоза, которую она пытается осуществить на уровне нехватки. Но это предполагает, что Желающий предлагает ей эмблемы, которые делают из объекта выбора объект уникальный, незаменимый. Ценность и оценка всякого выбора, не будем забывать, пропорциональны редкости, цене выбранного объекта. Что она может утверждать себе, что она не испытывает нехватки ни в каком желании и что она делает себя даром желанию мужчины, а не призывом — таков её способ набросить покрывало на истину своего желания.

Так мы подходим к дискурсу женщины о желании мужчины и о причине этого странного обмана, который хочет, чтобы это желание она могла принять только при условии, что оно облачено в одежды любви. Однако её уязвляет не то, что её желают: что мужчины провожают её взглядом, пусть даже самым красноречивым, — это ей льстит; что те же мужчины приходят и говорят ей, что вызывает в них её образ, — вот чего она не может вынести (хотя она не может этого не знать и (даже) сама к этому приводит). То, что она не может вынести, что она переживает как падение (термин, который я использую из-за того, что он подсказывает нам отсылку к объекту а), — это то, что мужчина обнажает перед ней своё знание: она не только желанна, но прежде всего желает его желания и может, вследствие этого, испытывать в нём нехватку. Это для неё невралгическая точка: стоит разоблачить её поступь как субъекта желания, и она обнаруживает себя обнажённой под взглядом, лишённой того убранства, которое, как мы увидим, есть не что иное, как эмблема женственности в её функции экрана, или даже щита, перед первым взглядом, который обнаружил её лишённой того, что, как она полагала, у неё было.

Речь идёт не о стыдливости в банальном смысле слова, а о самой фундаментальной тревоге, связанной со взглядом, о котором справедливо говорят, что он раздевает, то есть лишает оболочки, обнажая невидимое; взгляде, который выносим только до тех пор, пока сопровождающее его молчание позволяет той, кто является его объектом, не называть то, на что смотрят, подменять то, что может быть действительным объектом взгляда, покрывалом, которым она его украшает. Только в любовных объятиях она сможет его выдержать и сделать из своей наготы то, что она предлагает тому, кто взамен доказывает ей, что его желание питается лишь ею одной.

Теперь я перехожу к последнему пункту этих замечаний, а именно к сексуальности в строгом смысле или, как я предпочла бы сказать, к отношению удовольствие—желание. Я, со своей стороны, полагаю, что даже для удовольствия вопрос о его возникновении и его модусах следует располагать за пределами всякой классической нейрофизиологической ориентировки. Прежде всего, мы можем констатировать эту общепринятую аксиому, которая гласит (и это, похоже, подтверждается женским дискурсом об удовольствии), что для женщины существует привилегированная инвестиция того, что было определено термином «прелюдия». Если для мужчины они сохраняют функцию, указываемую их названием, то женщина, напротив, часто будет представлять оргазмическое наслаждение как приходящее «сверх того» (par surcroît), если можно так выразиться (я оставляю в стороне, разумеется, то, что относится к регистру фригидности). Это не значит, что она не может признать в оргазме вершину испытанного удовольствия; «сверх того» следует понимать здесь в смысле, в каком его употребляет Лакан, когда использует его для определения исцеления в ходе анализа: он знает, как и все мы и, без сомнения, лучше нас, что исцеление остаётся первой целью требования анализанта, а также что оно далеко не оставляет аналитика равнодушным; если он смог сказать, что исцеление должно произойти «сверх того», то потому, что исцеление может, как и наслаждение, стать ловушкой, чтобы обойти вопрос об отношении субъекта к его желанию. Чтобы исцеление имело место в аналитическом смысле термина, недостаточно, чтобы симптомы исчезли; нужно, чтобы субъект, признав их роль маски, ширмы, смог задаться вопросом об их смысле в дискурсе, отличном от симптоматического высказывания.

То же самое и с наслаждением: сделать из него знак успешности отношения субъекта к регистру желания, где он должен принять своё место, — это успокаивающая его ловушка, в которую могут попасться и аналитики. Вот почему я думаю, что лучший путь доступа — это задаться вопросом о роли, которую играет удовольствие в своего рода постановке, какой является любовь, сценарии, где для каждого из двух партнёров важно уметь блестяще выдержать свою роль, причём финальный акт должен быть по определению тем, что называется оргазмическим удовольствием.

Начнём с наблюдения, что мужчина здесь сталкивается со своего рода испытанием истиной: оргазмическое удовольствие приходит украсить его пенис эмблемами, которые делают из него инструмент его наслаждения. Но, каково бы ни было его желание, ничто не может гарантировать ему a priori его телесной реализации; возможный сбой всегда отбрасывает свою тень на горизонт.

Для женщины, как мы видели, путь симулякра всегда открыт. Это путь, который не следует понимать как простой синоним обмана и на котором необходимо остановиться, чтобы услышать, что она нам о нём говорит. Первый ответ, который может прийти на ум, — что она, возможно, не так уж много о нём говорит, ибо если она много говорит нам о желании, то речь чаще всего идёт о желании партнёра. Что мы обнаруживаем в этой связи, так это своего рода предельное внимание к его модусам, его колебаниям, его требованиям; она будет подстерегать и разоблачать с поразительной прозорливостью то, что касается опоры удовольствия другого и того фантазма, который, по формулировке Лакана, делает удовольствие годным для желания. Она не может не знать, даже если часть её самой претендует на неведение, что он воображает её согласной или противящейся, сведущей или невинной, чистым объектом для манипуляций или, напротив, единственной хозяйкой игры; и «из любви», скажет она, она сумеет принять предлагаемую ей роль, облечь свою наготу в убранство желания, которое не является её собственным, но которое тем не менее пересекается с ним, ибо делает из неё объект, позволяющий удовольствию стать ответом на зов желания. Симулякр, если угодно, но который совпадает с самой сутью её желания, ибо это убранство, которое она надевает, чтобы предложить себя взгляду мужчины, следует мыслить как находящееся в самом сердце того, что связывает для женщины удовольствие и желание. Вот почему она может видеть в нём самую суть своего удовольствия.

Но есть и другой момент, который следует принять во внимание: vel (латинский союз «или», обозначающий здесь структурный выбор) для мужчины находится между наслаждением и отсутствием наслаждения; для женщины vel находится гораздо больше между удовольствием и болью. Если удовольствие не достигнуто, каким бы ни было искусство партнёра и если только он не откажется от своих притязаний, появляется боль, чья смежность с удовольствием позволяет, вероятно, понять ту тенденцию, которую может иметь женщина к её эротизации; ибо эта боль есть то, что она чаще всего скрывает, чтобы предстать перед другим как неисчерпаемый источник удовольствия. Она отказывается признать, что в этой области может существовать предел её власти. В своего рода обращении ролей именно он, как тот, кто обладает, должен взять на себя роль того, кто в любой момент может признать себя лишённым: о своём удовольствии она знает, что всегда может скрыть его провалы.

По поводу этого удовольствия возникает последний вопрос, вероятно, самый сложный — вопрос о клиторальном удовольствии по отношению к вагинальному удовольствию, проблема, которая обсуждалась как никакая другая в психоаналитических трудах. Женщины первыми облегчили или даже спровоцировали своего рода упрощение проблемы, согласно которому эквивалентности клитор—пенис—отказ от признания кастрации было бы достаточно для всего понимания, что я не считаю совершенно точным. Мы можем признать, как и все, что, по-видимому, специфически присуще клиторальному удовольствию, так это вынесение за скобки пениса в качестве привилегированного инструмента удовольствия. Но не следует забывать, с одной стороны, что пост- и препубертатная клиторальная мастурбация, по-видимому, встречается у женщин реже, чем у мужчин, что мастурбация детства часто остаётся покрытой амнезией, и, главное, что чаще всего именно мужчина открывает или заново открывает, если угодно, это удовольствие женщине.

Следовательно, вопрос должен быть поставлен в двойном освещении: мы должны спросить себя не только о том, что она там находит, но прежде всего о том, что он там ищет, он.

— Ищет ли он там видимый знак того удовольствия, которое он дарит?

— Или же это попытка уйти от любого возможного сбоя, ибо эрекция или нет, это удовольствие он всегда сможет ей дать?

— Или же следует видеть в этом своего рода умилостивительную жертву, приносимую женской тайне, прежде чем всякая возможность её разоблачения станет невозможной в том исчезновении, которое сопровождает оргазмическое наслаждение?

Каков бы ни был ответ, остаётся фактом, что нельзя сделать из клиторального удовольствия чистый женский выбор, которому мужчина подчинялся бы. Не следует забывать о том, что говорят нам мужчины, об убеждении, которое часто у них бытует, что это и есть привилегированное место женского удовольствия. Скажем, что именно в этой области они хотят находиться в позиции изобретателя, знатока, того, кто знает. Клиторальное удовольствие предстаёт, таким образом, как то, что мужчина ищет в качестве видимой опоры, испытания истиной перед лицом той тайны, которую задаёт ему женщина. Он ищет там — и находит там — единственный эталон, который может вернуть его к параметрам, свойственным ему самому. «Объект твоего желания есть объект твоего удовольствия» — это высказывание, всегда формулируемое с места Другого (и которое в исследовании о нарциссизме я определила как то, что слышат из первого высказывания желания этого Другого, каковым была Мать): вот что он надеется услышать в ответ на женскую загадку; что он всегда может иметь доказательство этого удовольствия и что это доказательство будет защищено от любого возможного с его стороны сбоя — вот что ограждает его от опасности вынужденного признания себя неспособным его удовлетворить.

Эквивалентность пенис—клитор — это не только поиск анатомической эквивалентности: то, что он надеется продемонстрировать, — это эквивалентность удовольствия, которая сохраняет иллюзию эквивалентности желания. Не анатомическую нехватку женщины пытается он отрицать (я не хочу сказать, что это не может играть роли и быть в некоторых случаях на переднем плане, но тогда это составляет часть того, что называется невротическим компромиссом, симптоматологией, о которой я здесь не говорю), а именно неидентичность желания, которая всегда грозит обернуться обнаружением того, что он не является тем, кто способен ответить на призыв.

Что касается женщины, то её поведение усиливает эту веру. Мне кажется, что три пункта поддерживают для неё это так называемое прелюдийное удовольствие:

Оно представляется ей тем, что партнёр предлагает ей как чистое удовольствие от своего удовольствия. Оно обретает ценность дара в тот самый момент, когда ей самой предстоит быть предложенной желанию Другого.

Параллельно это то, что не зависит исключительно от благоволения партнёра; в тот самый момент, когда оно ей дарится, оно напоминает ей о её собственной возможности автономии в удовольствии.

Это то, что она может дать партнёру как видимый знак своего удовольствия, то, что она предлагает ему, чтобы заверить его, что в любом случае она сочтёт его квитым с тем долгом удовольствия, который он на себя взял.

Таким образом, мы набросали то, что нам представляется основными линиями того дискурса, который мужчины и женщины ведут о желании и о любви.

II. Женщина и женственность

«Открытие кастрации знаменует в эволюции девочки решающий поворот. Тогда перед ней открываются три пути: первый ведёт к сексуальному торможению или к неврозу; второй — к изменению характера, к формированию комплекса вирильности (примечание переводчика: в психоанализе это бессознательная стратегия, направленная на отрицание фундаментальной нехватки (отсутствия пениса) путем присвоения так называемых «мужских» качеств и установления соперничества с мужчинами.); третий, наконец, — к нормальной женственности». Так выражается Фрейд в своём тексте о женственности. Из этого открытия он делает «плодотворный момент», структурно говоря, где разыгрывается для девочки её женская судьба. Что можно, по моему мнению, усматривать в этом отправную точку того иного пути, каковым будет перверсия, не меняет постановки проблемы.

Эта точка, которую Фрейд указывает нам как ту, откуда мы должны отправляться, чтобы вопрошать о женственности, совпадает с точкой, где берёт начало фетишизм. Однако что видит тот, кто сможет стать будущим фетишистом? Не то, что он лишён чего-то, но то, что у матери нет фаллоса. Открытие кастрации черпает отсюда своё детерминирующее действие. «Его любовь была обращена к фаллической матери, а не к кастрированной матери» — эта аксиома, которую Фрейд переформулирует применительно к девочке и которая значима независимо от пола ребёнка, может одна объяснить нам, что есть невыносимого в этом визуальном столкновении. Каковы бы ни были последствия, перестройки, смещения, на которые субъект способен или неспособен, то, что обнажается, — это то, что привилегированный объект желания обнаруживается как субъект нехватки; именно это заставляет рухнуть сам стержень, на котором держалась до сих пор вся диалектика желания. Каков бы ни был пол субъекта, это открытие вынуждает его пересмотреть всё, что касается желания, по отношению к нехватке, которая составляет его объект (сноска 40).

Именно в этой самой точке зарождается женственность, о которой мы скажем, что это имя, данное субъектом желания объекту там, где он не может назвать себя из-за нехватки. Но прежде всего заметим, что свойство женственности — быть узнаваемой только другим. Перед зеркалом женщина может находить себя красивой или уродливой, молодой или старой, но никакой эстетический канон, никакой видимый ориентир не может уверить её в том, что, однако, является фокусом её вопроса. Женственность — это то, что дарует признание мужчины, и важно сказать себе, что вложение в её статус желанной не опирается ни на какой ориентир объективной реальности. То, что мужчина в ней желает, только он один и может сказать, обладает ли она этим или нет. Это доказывается своего рода пробой a contrario (от противного), той крайней чувствительностью ко всему, что может показаться ей знаком вирильности или что она интерпретирует как таковое: достаточно подумать о проблемах, которые может ей создать, например, её волосяной покров, стоит ей поверить, что в этом можно увидеть признак вирилизации. Перед лицом одиночества зеркала, о своей собственной женственности, она может обнаружить лишь то, что было бы её отрицанием, нехваткой.

Напротив, эта самая женственность будет по преимуществу тем, чему она завидует (в полном смысле, который Фрейд придаёт этому термину, когда указывает его как типичный для женской структуры) в своей сопернице, а любая женщина всегда находится в большей или меньшей степени в отношении соперничества к себе подобным. (Но заметим по поводу зависти, что было бы полезно знать, как обстоит дело с мужчиной, что объяснило бы нам, почему фраза «я завидую тебе», которая равносильна утверждению, что «ты» есть объект зависти того, кто говорит, остаётся в любовном дискурсе привилегированным источником эротического волнения.)

Но уже сейчас мы можем сказать, что женственность с самого своего возникновения разделяет с пенисом привилегию быть по преимуществу объектом зависти. Это, кстати, подтверждается, если бы в том была нужда, по-видимому парадоксальной позицией гомосексуалки: та, которая открыто, даже с вызовом, облачается в фаллические эмблемы, та, для кого зависть к пенису, кажется, находится в самом центре её структуры, — это та же самая, которая часто будет говорить нам о своём сексуальном удовольствии как о своего рода жертве, приносимой другой женщине, обожествлённой именно потому, что она украшена эмблемами женственности. То, что гомосексуалка почитает в своей партнёрше, о чём она сокрушается, что у неё этого нет, — это не пенис, а женственность; именно этому она завидует; это объект её восхищения (ravissement) в двойном смысле слова: то, что восхищает (что похищает), и то, что хотелось бы похитить (сноска 41).

Эта «зависть», которая, таким образом, как будто нацелена на женственность в её функции герба, отмеченного знаками желания, кажется мне позволяющей определённое сближение с очень особым отношением мужчины-гомосексуала к женственности. Я не думаю, например, что причины особого интереса, который он проявляет к профессии портного или парикмахера, могут быть просто объяснены, скажем, «женственной» стороной, свойственной этим ремёслам: профессии санитара или повара, которые, по-видимому, относятся к тому же регистру, не привлекают его так же. Я полагаю, что точкой фасцинации для него является то, что со своего места он думает, справедливо или нет и часто справедливо, что он — тот, кто придаст форму образу, который будет у мужчины об объекте желания. Именно он решит, какими будут эмблемы женственности; что фетишистское измерение далеко не исключено в этом случае, очевидно; но тем не менее остаётся фактом, что столь удивительное сообщничество, которое создаётся в этой области между женщиной и гомосексуалом, сообщничество, которое может доходить до своего рода безусловного подчинения установленным им правилам, кажется мне обнажающим измерение обмана, который мы проанализируем чуть позже.

В самом деле, если я говорила о сообщничестве, то именно потому, что женщина не может не знать: тот, кто превращает её волосы из блондинистых в чёрные или наоборот, кто решает, будет ли она носить парик или нет, будет ли она показывать свои колени или любую другую часть своего тела, будет ли она носить сапоги или ходить босиком, стремится тем самым сделать из женственности фетиш, как насмешливый обман, предлагаемый гомосексуалом сексуальности его так называемого нормального брата. Секрет, который она, таким образом, думает разделить с этим безобидным сообщником, поскольку он признаёт, что в любом случае она не является объектом его желания, состоит в том, что этот образ, который она предложит взгляду мужчины, является покрывалом, скрывающим невидимое: он может иногда функционировать как обманка (trompe-l'œil).

Это также напоминает то чувство дискомфорта, которое я считаю типично женским и которое возникает перед лицом некоторых обострённых аспектов женственности, например, как некоторые женщины умеют делать из макияжа захватывающую маску, или определённый способ вуалировать, показывая её, свою наготу. Там, где мужчина может дать себя загипнотизировать, женщина испытает то же чувство, какое, должно быть, испытывает сообщник, который боится, что в любой момент обнаружат, что карты, которыми ведётся игра, краплёны. Это не исключает чувства зависти перед той, у кого хватает смелости и умения поставить всё на карту и выиграть.

Как видите, все эти замечания возвращают нас к тому, что я определяла как узловую точку женственности, а также проистекающих из неё аватаров: к точке обмана. Женщина является прежде всего жертвой этого обмана, даже если позднее она может превратить его в своего рода победу. В самом деле, если открытие кастрации матери совпадает с обнажением измерения обмана, то и для мальчика, и для девочки — но для последней особенно — оно ставит под вопрос исходные ориентиры (repères princeps) её отношения к желанию, на каком бы уровне мы их ни рассматривали. И прежде всего на уровне нарциссизма, поскольку та, к кому она взывала, чтобы назвать своё желание, вдруг обнаруживается как узурпировавшая свою власть; кастрация матери говорит, что материнское желание само может держаться лишь желанием, источник которого находится в ином месте. Признавать себя объектом этого материнского желания девочка отныне может, только прибегая к обману. То, что открытие кастрации матери ставит под вопрос, — это место последней в её нарциссизирующей роли. Возвращая её на место желанной, оно обнажает, что это другой, отец, обладает фаллической мощью (правом Желания).

Там, где мальчик попытается успокоить себя, говоря себе, что то, чего не хватает женщине, есть у него, и что, предлагая это ей, он может вернуть ей тот блеск, который необходим для пленения её желания, девочка может лишь признать, что желание матери, если она хочет продолжать быть его опорой, заставляет её отказаться от бытия ради видимости, и видимости того, чем она как раз не является и чего не имеет.

Но этот обман она ощутит также как обман на уровне выбора. Ей обнажается, что ни одна женщина никогда не сможет занять роль этого первого Другого, каким была мать.

Когда Фрейд в своём тексте о женственности говорит нам о смене объектного выбора, которая должна произойти у девочки, складывается впечатление, что он видит в этом своего рода реакцию досады, немного похожую на тех женщин, которые, обманутые любимым существом, отступают к любовнику, по определению тогда неудовлетворительному. Не впадая в такую крайность, я думаю, что женщина всегда сохранит смутное впечатление, что реализацию своего желания она оплачивает ценой материнской кастрации, лишая мать той нарциссической власти, которая была у неё, чтобы перенести её на мужчину.

Наконец, этот обман она вновь обретает на уровне знаков, которыми должен облачаться объект как желанный. В самом деле, то, на что претендует мать, не имея фаллоса, — это быть объектом желания отца. Но эта женственность, на которую мать притязает, эта загадка, которая приходит пленить взгляд желания, может только реактивировать её горечь и разочарование.

Обнажение самого сокровенного означающего сталкивает её, таким образом, на первом этапе с регистром обманки (trompe-l'œil), определение которой даёт Робер: «Живопись, направленная в основном на создание с помощью перспективных ухищрений иллюзии реального объёмного объекта». Там, где мальчик может назвать, что есть знак отца и в чём последний имеет право требовать материнского желания (находя, таким образом, в своём отказе от эдипальных притязаний сам залог своего будущего желающего субъекта), девочка может лишь сказать себе, что материнская женственность — это то, что приходит обмануть отца, чтобы пленить его желание.

Столкнувшись с наготой женщины и с тем, что в ней обнажается, мужчина отведёт взгляд от фокусной точки, чтобы позволить ему блуждать по этой ауре, этой периферической светящейся кайме существа, которую он назовёт «женственностью». Он сможет тогда провозгласить, что это и есть объект его желания: что в таком-то наклоне шеи, в таком-то выражении взгляда, в такой-то интонации голоса он видит причину своей фасцинации — вот что позволяет ему назвать неименуемое и скрыть от себя эту «невозможную реальность пола», которая делает из места нехватки то, что является истинным объектом, его фасцинирующим, и в котором утрачивается его желание.

Однако, если верно, что как объект взгляда девочка открывает параллельно своей наготе желание, которое возникает во взгляде того, кто видит её как нехватающую, она не может, в свою очередь, ни сказать, ни знать, что именно пришло, в запределье пустоты, похитить взгляд и поддержать желание. Она обнаруживает себя объектом удовольствия, но то, чего желает другой, остаётся для неё загадкой.

Именно в этой перспективе можно понять этот своего рода раскол удовольствие—желание, который может произойти и который находится в узле судьбы женственности.

— Испытывать удовольствие (что ей отнюдь не трудно) может стать источником её тревоги: то, что делает из неё для мужчины объект отбрасывания, то, что указывает ей в регистре идентификации лишь на место того объекта а, которое повергло молодую гомосексуалку Фрейда в суицидальную пропасть; в самом деле, если удовольствие не может стать для неё знаком чего-то иного, если она обнаруживает, что для другого она лишь инструмент наслаждения, где любви нет места, и если её собственное удовольствие приходит подтвердить ей, что она тем самым обнажила перед партнёром, что он может, и справедливо, отводить ей место объекта нехватки, тогда рушится всякая возможность той нарциссической оценки, о которой Фрейд напоминал нам, что она необходима для жизни (постольку, поскольку она самым непосредственным образом связана с регистром идентификации).

— Что касается её желания, мы скажем, что оно может держаться лишь верой в уникальность объекта. Если всякое желание обнаруживается как желание желания, то это высказывание для женщины всегда должно пониматься буквально: она должна утверждать себя единственной существующей опорой желания Желающего по преимуществу (Désirant par excellence).

Таким образом, мы можем лучше понять, на что приходят ответить пути, которые предлагаются женской судьбе, исходя из этого обмана, каковым было для женщины открытие невозможной реальности.

Первый путь — тот, который Фрейд называет «фригидность или невроз»: отказываясь от удовольствия, она надеется отказать своему партнёру в любой возможности идентифицировать её с объектом нехватки; что бы он ни делал, то, чему фригидность хотела бы служить доказательством, — это то, что желание женщины находится в ином месте, что пенис не является эмблемой Желающего по преимуществу; именно мужчина будет в любой момент вынужден вопрошать о том, что является для неё объектом желания. Происходит перенос тревоги. В молчании отсутствия удовольствия она будет наблюдать за возникновением этого вопрошания, за обращением ролей и за победой обмана.

Второй путь, который Фрейд называет «нормальная женственность», будет подразумевать, что она смогла сделать из этой искры, которую желание зажигает во взгляде мужчины, сам источник своей нарциссической инвестиции, ибо, не будем забывать, нельзя любить, если сначала не любишь себя. Она сможет принять знание о том, что именно как субъект нехватки (а не как объект — позиция неприемлемая иначе как в перверсии смысла и чувств) она может найти своё место желанной. Женственность перестанет быть обманчивым покрывалом или оружием, которое она вздымает, но станет даром, даром по преимуществу. Что она может любить его, даже если ему самому может чего-то не хватать, при условии, что он любит её в ответ, несмотря на её нехватку: вот чем будет для неё нарциссическая réassurance (восстановление нарциссической уверенности), дар, которого она требует от партнёра. В удовольствии, которое она позволяет другому и которое станет её собственным, она увидит доказательство того, что нехватка не равна кастрации, что дар — это всегда дар того, чего не имеешь, и что если она «отдаётся», как говорится, то это потому, что одновременно она даёт мужчине власть наделить удовольствие гербом наслаждения. Этому пенису, которого у неё никогда не будет, она предлагает, в удовольствии, которое она принимает, реализацию фаллической метаморфозы. В движении, которое несёт её от матери к отцу, необходимо, чтобы зависти к тому, чего у неё нет (будь то пенис или женственность, что может быть эквивалентно), пришла на смену радость дара, но дара, который может держаться лишь на любви, которую он призывает в обмен. Такова цена, за которую удовольствие и желание могут для неё совпасть. Если удовольствие партнёра становится знаком любви, тогда она сможет сделать из объекта своего собственного удовольствия гаранта своего желания. Вот почему женщина всегда, помимо любых социальных факторов, будет сторонницей верности; именно это я имела в виду, когда говорила, что алиби любви необходимо для реализации её желания.

Перверсия. Скажем, что она, по-видимому, характеризуется своего рода обращением терминов, приводящим к особой эквивалентности между объектом удовольствия и субъектом желания, причём удовольствие становится, какова бы ни была цена, единственным хозяином желания, единственным возможным референтом. Это проблема, которую я не буду здесь рассматривать, кроме как в кратком введении, которое будет последней частью этого доклада.

Психоз. Я не буду о нём говорить, поскольку полагаю, что точка происхождения — не преуменьшая при этом роль «плодотворного момента», который и здесь играет открытие кастрации, — находится гораздо раньше. В любом случае, это было бы за рамками моей темы.

Я хотела бы, тем не менее, сделать краткое замечание об этом странном родстве между фетишизмом, перверсией, считающейся чисто мужской, и эротоманией, которая была бы более свойственна женскому полу. В самом деле, какова цель фетишиста, если не поддерживать свою веру в существование материнского фаллоса? То есть веру в то, что его взгляду никогда не будет недоставать объекта для разглядывания, что ему никогда не придётся столкнуться с видимым как с нехваткой? Однако то, что удаётся женщине-эротоманке, — это поддерживать свою веру во всеприсутствующий взгляд объекта. Любой взгляд, как и его отсутствие, интерпретируется ею как знак признания того, что она — та, желанная. Её бредовая вера приходит уверить её в вечном присутствии в ней объекта, всегда узнаваемого и всегда требуемого взглядом мужчины. Взгляд фетишиста удостоверяет, что ему никогда не будет недоставать объекта взгляда; эротоманка уверена, что она обладает объектом, который никогда не будет недоставать взгляду мужчины, или, лучше сказать, взгляду желания.

Я не думаю, таким образом — и такова не была моя цель, — что я ответила на вопрос, который на эту тему ставил Лакан в 1960 году в своих Вводных заметках о женской сексуальности (сноска 42), но лишь указала путь, который, по моему мнению, мог бы позволить найти ответы.

III. Страсть и перверсия

Так я перехожу к последней части и хочу напомнить то, что сказала во введении, а именно, что здесь следует видеть лишь краткое предисловие, простую вводную заметку к вопросу о женской перверсии.

Именно на термине «страсть» остановится это последнее замечание. Напомню для начала, что этот термин имеет странную привилегию в равной степени принадлежать регистру мистическому, регистру психопатологическому, регистру любовному и даже регистру знания. О связи, которая объединяет мистика с его Богом, токсикомана с его наркотиком, игрока с богами случая, учёного с его исследованием, мы можем сказать, и справедливо, по крайней мере в некоторых случаях, что речь идёт о страсти. То, что мы под этим подразумеваем, что любой профан подразумевает, как и мы, совпадает с тем, что написал один токсикоман о наркотике, говоря о нём как об «абсолюте потребности» (Берроуз, «Голый завтрак»). Термин «страсть» никогда не определяет ни данный субъект, ни данный объект, но связь, которая их объединяет; именно когда объект кажется нам ставшим для другого необходимым, жизненным требованием, тем, что не может отсутствовать, мы говорим о страсти; каков бы ни был объект, это неважно; он определяется лишь этим «не мочь отсутствовать», причём другой становится нехватающим по преимуществу, вплоть до этого абсолюта нехватки-бытия, который достигается смертью.

Я не стану утверждать, что всякая страсть есть перверсия (эта аксиома не может быть ни опровергнута, ни подтверждена, пока мы предварительно не ответим на вопрос, вправе ли мы говорить о перверсии сублимации — вопрос, который аналитикам было бы весьма полезно себе задать); но я скажу, напротив, что всякая перверсия есть страсть. Мы все знаем, что любовь может превратиться в страсть и что многие мужчины могут стать её добычей, но это чаще всего «вопреки себе»; не без оснований они её опасаются. Женщина же, напротив, всегда будет лелеять мечту стать для любимого объектом его страсти; она видит в этом своего рода идеальную реализацию своей собственной цели: быть желанной, быть единственной, кто может быть таковой, стать для желания другого жизненной необходимостью. Это место, эта роль будут её воображаемо всегда фасцинировать; этого, очевидно, недостаточно, чтобы говорить о перверсии, но это указывает нам путь, которым может извратиться её желание. Этот путь, как вы видите, есть не что иное, как патологическая пролиферация того, что является свойством её поступи как существа желания.

Что касается перверсии в строгом смысле, я скажу просто: если цель перверта касается отказа от признания кастрации, если именно из этого отказа от признания он делает своё удовольствие, то цель женщины в перверсии может состоять в том, чтобы сделаться единственным существующим доказательством истины этого отказа от признания (сноска 43). Принимая в эротической встрече место объекта а, она приходит уверить партнёра, что ему ни в чём не не хватает, если она здесь, и что ему всего не хватает, если она исчезает. Это лишь повторение того, что я формулировала выше по поводу её склонности к мазохистской позиции. Но, могут мне возразить, мазохизм не покрывает всего поля перверсии. Женщина-садистка тоже существует, конечно, а также гомосексуалка, чьё страдание, как и удовольствие, по-видимому, не касается, по крайней мере напрямую, мужчины. Мне кажется, что каким бы ни был симптоматический выбор, существуют всё же константы, которые отмечают первертную структуру, и в первую очередь это особое отношение, которое она устанавливает между удовольствием и желанием. В эротической игре женщина-перверт всегда будет склонна говорить нам, что если она «зашла так далеко», то это чтобы «доставить удовольствие»; своё удовольствие она часто представляет как своего рода жертву всесожжения, умилостивительную жертву, приносимую Богу удовольствия.

Я не думаю, что следует видеть в этом лишь своего рода ложное оправдание или ретроактивное освобождение от чувства вины, но следует услышать то, что она нам говорит, а именно, что она готова платить очень дорого, и, возможно, любой ценой, за то удовольствие, которое она дарит, при условии, что из этого удовольствия она делает единственный признанный и действительный эталон объекта желания; неспособная преодолеть зависть, эту деструктурирующую горечь, которая охватывает её перед лицом обмана той, кто воплотила для неё первого желающего, она сделает себе доказательство, что рана, которую она наносит другому или которую наносит себе, есть единственный возможный источник удовольствия, единственный открытый путь для удовлетворения желания (и в этом она смыкается с позицией перверта).

Мы находим здесь своего рода отзвук анафемы, на которой Сад построил всю свою философскую систему: «Природа зла», — писал маркиз; «Природа — это обман, — скажет нам женщина от имени своей перверсии, — единственная истина — это истина удовольствия, и это удовольствие должно быть обманчивым». В любой перверсии присутствует поиск, часто неосознанный, девальвации удовольствия в нарциссическом смысле этого слова: чем более оно будет казаться связанным с осквернением, с унижением, с болью, с позором, тем более, в своего рода нарциссизме наоборот, будет казаться пламенной мученическая корона, которой она его украшает. Об этой метафоро-метонимической осцилляции, о которой говорил нам Розолато применительно к фетишисту, мы могли бы попытаться найти её и здесь, но уже не применительно к пенису, а именно к «отсутствию пениса». Чтобы незаживающая рана этой нехватки могла метаморфозировать страдание в удовольствие, чтобы нарциссическое требование, которое женщина предъявляет во имя этого Знания-удовольствия, которое было бы её уделом, могло уживаться с кажущейся девальвацией, которую оно подразумевает, чтобы опора страсти была единственной, способной признать её (в сильном смысле слова - как признание, имеющее силу закона) и позволить ей, таким образом, себя признать как имеющую право убежища в регистре субъективности — вот, как мне кажется, основные вопросы, которые ставит перед нами этот особый аватар женственности и желания, называемый перверсией.

Именно на этом вопросе я и завершу, с надеждой, что в будущем смогу поделиться тем, каким был бы мой ответ; ибо если «похвалы соли и её пользе» мы можем ничего не желать знать, о перверсном вопросе мы никогда не сможем сказать, что он нас не касается, будучи уверены, что он, в любом случае, на нас смотрит.

8 февраля 1966 г.

Обсуждение

Жан-Поль Валабрега

По поводу понятий обмана, симулякра я хотел бы напомнить некоторые идеи работы Джоан Ривьер (1929), которую мы опубликовали в переводе в нашем старом журнале Psychanalyse (№ 7). В этом тексте упомянутые понятия играют фундаментальную роль, как и в докладе, который мы только что слышали. У Джоан Ривьер также уже понятие женственности является центральным; оно заметно вытесняет понятие сексуальности.

В работе «Женственность как маскарад» Джоан Ривьер с самого начала помещает проблему вне оппозиции: гетеросексуальность—гомосексуальность. Женственность предстаёт как нечто трудное для определения и очерчивания: если попытаться говорить о психологическом типе, то женщины, о которых идёт речь, обладают «специфически женскими» чертами: хорошие жёны, хорошие матери, их сексуальное поведение нормально; они также способны брать на себя профессиональные обязанности. Они совершенно нормальны.

Именно через очень незаметное эксгибиционистское поведение в анализе проявляется проблема. Этот эксгибиционизм отсылает к фантазму кастрации мужчины, и смысл поведения заключается в том, чтобы надеть маску женственности (кастрация женщины), демонстрируя одновременно, что она не кастрирована.

При этом — точно как в примере Пьеры Оланье — оргазм, сам по себе совершенно нормальный, находится в теснейшей связи с маской женственности, потому что если эту маску приподнять — будь то в силу какого-то события, будь то в анализе, — оргастическая способность немедленно оказывается под угрозой.

После этого краткого напоминания я перехожу к некоторым пунктам доклада Пьеры Оланье. Последняя с самого начала ставит женственность как «дело мужчин». И это могло бы привести к постановке вопроса: а вирильность (примечание переводчика: вирильность во французском психоанализе - это не эквивалент маскулинности или мужественности, а скорее психическая и телесная установка, тесно связанная с переживанием и реализацией мужской потенции, активностью и, что крайне важно, с отношением к фаллосу как к означающему желания)? Вопрос, который хорошо вписывается в продолжение или развитие этого доклада.

Похоже, что вирильность, в свою очередь, — это прежде всего «дело женщин».

Клинически моё впечатление действительно таково, что о вирильности говорят в основном женщины. Есть одно исключение, но очень показательное: это мужчины, которые приходят на анализ по поводу импотенции, или иногда гомосексуальности.

Отсылка к нехватке, разумеется, здесь бросается в глаза. Если женственность — дело мужчин, а вирильность — дело женщин, то было бы легко говорить здесь об обращении, ссылаясь на то, что я говорил об этом в своём докладе.

Есть ещё кое-что: решение Пьеры Оланье радикально отличать в анализе понятие женственности от любой биологической или анатомической опоры, а также и культурной; это решение представляется мне в некоторых отношениях обоснованным. Оно переводит прежде всего различие между тем, что классически называют женской сексуальностью, и женственностью. Пьера Оланье изменила своё заглавие, которое первоначально упоминало о сексуальности, что доказывает, что она проделала этот путь в ходе своей работы. На мой взгляд, этот путь от сексуальности к женственности означает необходимость заново вписать проблему женской сексуальности в её мифическое измерение. Это означает, в самом деле, что нельзя отделить женственность от одного из её сущностных содержаний, каковым является миф о самой женственности, если пытаться сказать о ней нечто связное.

В русле самой этой концепции особое внимание следовало бы уделить тому факту, что в фантазмах именно женщина специфически призвана представлять вирильность под видом фаллоса. Уравнение: девочка == фаллос следовало бы пересмотреть в этой связи. Равно как и важность фаллической женщины (примечание переводчика: в оригинале использовано обозначение == (двойное равенство), что, вероятно, следует понимать как знак тождества или структурной эквивалентности) .

Что касается женственности, я осмелюсь сказать, что её следует располагать не на стороне фантазма, а на стороне мифа. Именно поэтому также всегда говорят о тайне женственности и т.д. Этим отнюдь не следует пренебрегать.

Жан Клаврёль

Я вернусь к некоторым из пунктов, поднятых Пьерой Оланье, касающихся отношения женщины к женственности в том, в чём оно отличается от отношения мужчины к вирильности.

Несомненно, что видимые проявления сексуальности являются её основанием. Для мужчины эрекция и эякуляция неотделимы от желания и наслаждения, и это несмотря на то, что эти видимые проявления его эротизма, безусловно, не исчерпывают его отношения к сексуальности, поскольку любовь, в частности, всегда претендует на то, чтобы превзойти границы эротизма, и даже примириться с его возможным отсутствием. Тем не менее остаётся фактом, что для мужчины очевидные проявления его сексуальной жизни выдают его так явно, что он может «удостоверить» (как говорится) свою добросовестность в отношении правильного функционирования своих гениталий.

У женщины нет ничего симметричного. Эрекция клитора или груди может сравниться с эрекцией пениса; но они не являются её эквивалентом, в частности потому, что не имеют той же функции в отношении желания и наслаждения партнёра; а вагинальные секреции не являются гомологом эякуляции. Лучшее знание женской анатомии и физиологии едва ли приводит к чему-то иному, кроме как к углублению загадки женского наслаждения, в частности, выявляя нехватку иннервации вагинальной стенки. Таким образом, женщина имеет в глазах мужчины удачу не рисковать позором импотенции и быть всегда способной симулировать или отрицать своё наслаждение. Во всяком случае, не в совершении сексуального акта необходимо проявится для её партнёра дефект её отношения к желанию и наслаждению. Правда, так бывает не всегда, но тем не менее остаётся, что асимметрия существует из-за того, что для мужчины сексуальный акт всегда остаётся испытанием истиной, тогда как для женщины он бывает таковым лишь в исключительных случаях.

Обоснованно или нет, это мнение преобладает, мужчины остаются убеждёнными, что всегда следует вопрошать некую Диотиму, не будучи, однако, уверенными, что она не солжёт. Но достаточно ли этого, чтобы решить, что женственность состоит именно из всех тех ухищрений, которыми женщины пользуются для достижения своих сокровенных, если не сказать постыдных, целей? Скажем ли и мы:

Кто мужу своему желает лишь понравиться,

Тот, сноха моя, не нуждается в столь многих украшениях?*

Мы не удивимся, что Мольер упоминает женственность в своём «Тартюфе». Здесь речь идёт о госпоже Пернель, озабоченной туалетами Эльмиры. Но в чём же, в конце концов, заключается лицемерие?

Власть, которую женщина имеет благодаря своей кокетливости, — этому проявителю женственности, — уверены ли мы, что она злоупотребит ею? Мне кажется необходимым отделить то, чего опасается традиционная, подозрительная, глубоко мизантропичная мораль, от того, чем является трудное отношение женщин к своей женственности. Ибо они в конечном итоге так же озабочены неудачей в том, чтобы быть женственными, как мужчины боятся быть импотентами. Если женственность — это композиция, ухищрение, то она публична, официальна, и её законодательство столь же точно, сколь и строго. Без сомнения, принято опасаться того, как женщина распоряжается своей женственностью, но отсутствие её заботы об этом, её презрение к кокетству или её вкусовые промахи немедленно воспринимаются — и самой заинтересованной — как серьёзный изъян в её отношении к Закону и, как таковые, заслуживают порицания. Быть без красоты и без обаяния — для женщины не только несчастье, но и вина.

В противоположность госпоже Пернель, мужчины говорят, что для того, чтобы нравиться своему мужу, женщина должна быть желанной, ибо таков единственный Закон — Закон желания, и это независимо от неудобств, вытекающих из того факта, что, будучи желанной, женщина, очевидно, привлекает знаки внимания не только от своего мужа. Занимаясь культивацией своей женственности, женщины, следовательно, делают нечто совершенно иное, чем расставляют ловушки неуклюжим самцам. Они сначала принимают свой статус по отношению к желанию, то есть делают себя желанными перед лицом мужчин, помещённых таким образом на их место желающих, что отнюдь не означает, как справедливо замечает Пьера Оланье, что они стремятся вызвать поклонение. Напротив, можно заметить, что именно во взгляде других женщин женщина ищет меру своей женственности, или ещё во взгляде гомосексуалов, всегда столь внимательных к тому, чтобы выявить законы женственности и моды, и даже к тому, чтобы создавать их.

Итак, женственность является маскарадом лишь в той мере, в какой надевают маску, чтобы обозначить, кто ты есть, чтобы никто не ошибался. Есть основание, разумеется, добавить, что женственность может быть наложена как чистая утончённая игра, где искусственность ищется как таковая, с единственной целью, чтобы та, кто её носит, не давала проступить ничему иному, кроме чисто формального подчинения Закону, сведённому здесь к чистой условности, составляющей правило игры. Но это уже увлекает нас в сторону того особого отношения, которое перверт сохраняет к Закону: последний низводится до уровня чистой формальности, гарантирующей его неэффективность. Небезынтересно заметить как раз, что женщины-перверты (и не только гомосексуалки) напускают на себя презрение к ухищрениям кокетства в той мере, в какой они направлены на то, чтобы выставить напоказ их женственность, и соглашаются пользоваться ими лишь с точно определённой целью — обеспечить успех эротической игры, доказать, что при случае умеют играть с законами, управляющими общим положением.

В противоположность тому, что происходит у большинства женщин, отношение первертных женщин к женственности, следовательно, не выходит за рамки того, что можно испытывать по отношению к игре, и игре, в общем-то, довольно стерильной. Было бы небезынтересно заметить здесь, что у мужчин происходит обратное. То есть большинство мужчин мало заботится о своём внешнем виде, тогда как гомосексуалы, напротив, очень озабочены вирильностью, которая проявляется у них и у их партнёров. В пределе можно было бы сказать, что институты женской красоты едва ли посещаются женщинами-гомосексуалками, тогда как клубы культуризма набирают основную часть своей клиентуры среди мужчин-гомосексуалов… Представляется несомненным, что такая асимметрия связана с тем, что вирильность и женственность отнюдь не отсылают к какой-либо «сущности» мужчины и женщины, но свидетельствуют о сложном отношении Субъекта к желанию и к Закону желания.

Франсуа Перрье

То, что вырисовывается для нас из захватывающего доклада Пьеры Оланье-Спейрани, — это прежде всего искусство, с которым она вписывает всё, что касается отношений женщины к Эросу, под знаком осцилляции, колебания между двумя вопросами: женственность как «дело» мужчины; женственность как «объект» другой женщины.

Три ряда замечаний в этом отношении достаточно показательны для её подхода: замечания о неоднородности лесбийской пары по отношению к мужскому третьему (примечание переводчика: речь идёт о диспарности, структурной асимметрии в паре, где одна из женщин репрезентирует мужскую позицию (или связь с мужским), а другая — нет); диалектическое обновление сексологической темы клиторального удовольствия; наконец, набросок союза между гомосексуальным модельером и нарциссической женщиной.

Проект нашей коллеги — выявить из своего слушания и размышления то, что она определяет как «некое подобие общего знаменателя дискурса, который ей доводится слышать на эту тему, в зависимости от пола говорящего», — был рискованной попыткой. Это «абстрагирование от какой бы то ни было частной структуры», которое даёт в этом тексте превосходные формулы, доступные только долгому клиническому опыту, могло привести автора в одну из ловушек, которых трудно избежать, когда решаешь говорить о женщине, а не об особенностях того или иного клинического наблюдения, которое пришлось бы соотносить с двумя рядами проблем: с одной стороны — с типом патологической структуры (невроз, психоз, перверсия), а с другой — со специфически женским развитием либидо. В стремлении более строго формализовать проблему, которая, специфически для женщины, содержит так мало инвариантов (примечание переводчика: универсальных, неизменных закономерностей), часто поневоле запирают женскую сексуальность в закон-рамку, искажающий её природу.

Если Пьера Оланье-Спейрани избегает этой опасности, то, возможно, потому, что её развитие постоянно помещает женственность как нечто, что следует выводить из колебаний между различными концептуальными парами, выдвинутыми здесь на первый план: желание—удовольствие, объект—субъект, нехватка и обладание, и, особенно, бытие и видимость.

Вводное клиническое наблюдение в этом отношении очень хорошо выбрано. То, что передано о растерянности пациентки, иллюстрирует специфически женский вопрос: «Если эта суфражистка от генитальной нейрофизиологии права; если наслаждение — это право, как нам говорят, что отныне станет с тайной без слов сладострастия? — этого наслаждения, синхронного исчезновению другого в его трансе».

Термины обман, симулякр, ложь вводятся таким образом для развития, которое мы не будем пересказывать более подробно. Но всегда ли они находятся в одном и том же регистре? На уровне воображаемого нам превосходно напоминают об участии женщины в снабжении замещающими объектами, обманками того, чья структура желания всегда зависит от хотя бы одного наброска фетишизации. Нам хорошо показано, в чём женственность есть «то, чем обладает другая женщина», подобно тому как мужчина обладает пенисом. И мы читаем с одобрением то, что отмечено о фригидности как защите против обнажения слишком радикальной нехватки, против тревоги, следовательно. Удовольствие — да; оргазм — нет; для некоторых женщин.

Но если начальное замечание должно быть нами пересмотрено, а именно удовольствие, иногда вызываемое знаком исчезновения (Я) мужчины в оргазме, то потому, что неуверенность женщины в тот момент — знает ли она, что наслаждается, или вибрирует от зависти к наслаждению другого, — не сводима к «притворству», о котором она, возможно, будет вопрошать.

Симулякр, понимаемый как образ, как представление, — это как раз то, что приходит к нехватке, к исчезновению как условию оргазма; об этом вневременном и слепом моменте нельзя ничего сказать задним числом, что не было бы маской зияния, лживым словом, желающим говорить о невыразимом.

Но то, к чему приводит наше замечание, — это, возможно, то, что остаётся подразумеваемым в исследовании нашей коллеги. Если упоминается о матери как кастрированной, потому что она желает фаллического желания, то ничего не говорится, помимо отсылок к мужчине, о том, как обстоит дело с символической кастрацией отца согласно Закону и об отношениях, которые дочь должна поддерживать с этой кастрацией.

Мы сами упомянем, чтобы дать это услышать, об одном колебании: чем является для девочки структурирующая фобическая фаза тревоги изнасилования — которая вызывает третьего, чьё желание есть закон, то есть идеал Я; чем является для женщины принятие касающегося её желания мужчины как знака его собственной символической кастрации. Очень часто именно отказ от кастрации у мужчины, по нашему мнению, продлевает или создаёт фригидность. И именно здесь можно дополнить интерпретацию автора об известной мечте о проституции у девочки, замечая, что женщина, ставшая анонимной как место удовольствия, является таковым для Незнакомца, которого она таким образом фантазматически учреждает, сохраняя идеального мужчину от кастрации, которая делает желающим реального партнёра.

Изучение психозов и тяжёлых неврозов у женщины всегда показывало нам, в какой степени, из-за раскола, запечатлённого в ней до, во время и после Эдипа, из-за биполярности (мать—отец) её либидинальных инвестиций, она ещё в большей степени, чем мальчик, зависит от того, как фаллическое третье принимает свою парадоксальную позицию: отец является одновременно хранителем желания и запрета, который он должен применять к самому себе, когда речь идёт о его дочери.

То, чем объясняется (иногда до первых или вторых родов) незавершение Эдипова комплекса у женщины, прежде всего почти невыносимостью отцовской проблематики, — это вопрос, на котором мы остановим этот комментарий.

Ги Розолато

Термин зависть имеет своё психоаналитическое происхождение в том, что Фрейд назвал для женщины завистью к пенису. Но то, что сама женственность, её притягательность и, скажем слово, её красота, может вызывать зависть — сначала у девочки к матери, затем у женщин друг к другу, — придаёт этому понятию гораздо более широкую ценность. Мы находим здесь то, что признала Мелани Кляйн: эту зависть, которую она противопоставляла благодарности и которая в последние годы её жизни составляла нерв её практики. См. её книгу Envy and Gratitude (1957). И Ханна Сигал в своём Introduction à l'œuvre de M. Klein даёт нам примеры интерпретации случаев в этой перспективе.

Итак, зависть охватывает совокупность позиций: узнавание того, что желанно, но также потерю надежды достичь этого и даже вытекающее из этого решение разрушить это в другом.

Вот почему было бы интересно сблизить эту зависть с ресентиментом (ressentiment)*. Ресентимент — это чувство враждебности к объекту, вызванное завистью и невозможностью его достичь, сопровождаемое переживанием бессилия и стремлением обесценить объект. Термин введён Ницше и используется в психоанализе (М. Кляйн и др.). Ресентимент преследует мстительное пережёвывание болезненных воспоминаний, исключительного, обострённого «чувствования», перемалывающего этот тяжёлый материал памяти в мучительном пищеварении, пассивно, в игре неактивных сил, стремясь уничтожить другого, его активные силы, требуя при этом полной любви. Мы находим здесь анализ, который Ницше делает из ресентимента именно в его связях с женской властью.

Но имеем ли мы право придавать главенствующее место зависти и, следовательно, ресентименту в жизни женщины? Для этого следовало бы напомнить её роль на одной из главных стадий эдиповой эволюции женщины: Фрейд говорит нам в своей статье, что угасание Эдипа у неё имеет своим двигателем разочарование в потере любви, касающееся отца, и особенно ресентимент по поводу невозможности иметь от него ребёнка. Так что первое разочарование девочки по отношению к матери, подчёркнутое Пьерой Оланье, находит свой отзвук в этом повороте.

Любая фиксация на этой стадии Эдипа, на точке его разрешения, приведёт к выявлению этого ресентимента не только прямым образом, но и посредством реактивных обращений к преданности, страсти или к тому, что называли объективной любовью (oblativité).

Таким образом, мы видим показательные случаи блокировки: следует ли напомнить случай, цитируемый Фрейдом в «Анализе конечном и бесконечном», женщины, которая воспылала любовной страстью к хирургу, её кастрирующему, и которая тем самым подтверждает несводимость причин своего ресентимента?

Следовало бы выявить эффекты этого ресентимента, отмеченного экспонентом женственности, за пределами женщины.

Прежде всего у мужчины в той мере, в какой инвертированный Эдип ставит для него те же вопросы, что и для женщины: какой анализ не должен принимать это во внимание? Но не следует слишком упрощать это обращение, эту редукцию. Ибо фантазматика предполагает различные степени, относящиеся к кастрации со стороны мужчины и касающиеся очень разных аспектов феминизации — будь то телесный аспект и жесты, пространственная позиция или роль пассивности: напомним примечание Фрейда (в «Анализе конечном и бесконечном»), констатирующее, что мужчина может отказывать в пассивности по отношению к другим мужчинам и принимать её по отношению к женщине.

Нужно также принять во внимание то значение, которое Мелани Кляйн смогла придать зависти в инфантильной параноидно-шизоидной позиции; то, что мы знаем о паранойе, позволяет учесть женскую позицию.

Наконец и прежде всего, вспомним, что Фрейд («Анализ конечный и бесконечный») ставит параллель между завистью к пенису и «у мужчин борьбой против их пассивной или женственной установки по отношению к другим мужчинам» (сноска 44), которую он называет «отторжением женственности», давая гражданство этому последнему термину и подчёркивая силу этой защиты.

Но, возвращаясь к зависти, мы должны констатировать, что она находится в отдалении, или в скобках, по отношению к желанию, фаллосу и кастрации.

Итак, нам следует рассмотреть этот другой предмет зависти, особенно между женщинами: красоту: «Истинную матрицу всех идеальных и воображаемых событий», согласно Ницше, она даёт повод к самому мощному отвлечению (diversion) человека в отношении сексуальности, но также составляет у женщины, в её великолепии и блеске, точку притяжения существа, желанного для сексуального наслаждения.

«…Искусство, освящающее именно ложь и ставящее волю к обману на сторону доброй совести, является по своему принципу гораздо более противоположным аскетическому идеалу, чем наука: вот что почувствовал инстинкт Платона, этого врага искусства, величайшего из тех, кого породила Европа до сего дня» (сноска 45); искусство, следовательно, должно было бы привести нас к тому, что у женщины позволяет уловить красоту в искусственности и устроить то, что необходимо для сексуального желания.

Одно размышление Ницше изложит нам связь между ресентиментом и страстью: «Единственная истинная физиологическая причина ресентимента, мести и всего с ними связанного» есть «желание одурманить себя против боли посредством страсти», и «эта самая дикая страсть» находит «первый попавшийся предлог», чтобы приписать другому или себе причину этой боли.

Страсть, следовательно, должна пониматься прежде всего в её избытке, в охотно психопатологическом смысле, в излишке чувства, аффекта или эмоции, в фантазматической перегрузке.

Заметим сначала, что Декарт помещал на первое место, даже в порядке генезиса страстей, удивление: уникальность объекта, его превосходство проистекают из идеализации. Мелани Кляйн рассматривает последнюю как защиту против зависти; в самом деле, она тем более задействована и суперлативна, чем более она должна уравновешивать более живую персекуторную тревогу. Поймём также, что эта идеализация была противопоставлена Фрейдом сублимации, поскольку она может служить ей препятствием.

Идеализированный таким образом объект страсти мог бы считаться единственным хранителем фаллической мощи, в него переданной (remise) (переданной: то есть объект претерпевает фантазматические отчуждение и реституцию).

(Эта оптика позволила бы сопоставить состояние страсти с эротоманией.)

Эта передача полномочий в «руки» любимого объекта (женщина как сосуд, вместилище, госпожа или пастушка) требует, следовательно, отчуждения (dépossession): так любовник пускается в это падение, это гностическое скольжение любви, где он сможет добиться признания своего подвига. Другому судить. Для него обретёт действие некоторые свойства страсти: тогда как она остаётся неизменной, запускается движение творения, духовная активность, или даже просто странствий и путешествий, метаморфозы становятся аватарами или духовным странствием: короче, стиль чувства — это стиль барокко.

Но прежде всего, это движение питается движущей силой, напряжением, поддерживаемым противостоянием сверхценностной власти, главному запрету, Закону, принятому безоговорочно, но тем не менее нарушаемому: страсть экзальтируется в этом конфликте. Что поражает, так это то, что этот Закон является прежде всего религиозным или, чаще, социальным, тогда как сексуальные перверсии нацелены прежде всего на закон различия полов. Само собой разумеется, что, например, садомазохизм может представлять собой смещение сексуального противостояния в социальное отношение, что более или менее навязывает в паре женщине пассивность и мазохизм.

Наконец, следовало бы ещё раз сказать, что состояние страсти (вплоть до границ бреда) сохраняет фиксированность, перманентность, которая противоречит этой мобильности, этому движению души, настроения и экзальтации: как располагаясь по эту сторону самого сексуального проекта и как неизменное желание, находящееся в прямом контакте с сознанием, чтобы реагировать согласно зависти, ресентименту или страсти.

Таким образом, исходя из функции фаллоса, можно было бы различать характеристики:

Женственности: где женщина, облечённая мужским желанием, свидетельствует о перманентности этого желания; она указывает, где находится фаллос.

Страсти: где фаллос передаётся, как передача полномочий на основе ресентимента; передаётся в тело или в некую сущность, но, кроме того, сохраняется законом, который нарушается, но который устанавливает дистанции, по соседству (ср. куртуазная любовь).

Перверсии: где, если думать о фетишизме, фаллос должен проявиться в точных и узких пределах, в инстансе и в модели мужского удовольствия.

Сноски (по оригиналу)

• 38. Platon, le Banquet, La Pléiade, vol. I, p. 699.

(Источник цитаты из «Пира» Платона в эпиграфе)

• 39. Platon, La Pléiade, vol. I, p. 1319.

(Источник примечания о Диотиме)

• 40. «Тревога кастрации, как она обычно определяется для мужчины: „страх потерять свой пенис“ — это лишь иная формулировка этой истины. Если привилегированный объект желания не имеет фаллоса — привилегированного объекта своего желания, — то ничто уже не сможет уверить субъекта, что он сам, будучи объектом материнского желания, не может таким же образом стать нехватающим».
• 41. «О гомосексуальной паре я хотела бы открыть скобку о гетерогенности, которая может быть ей свойственна.

В самом деле, если иногда обе женщины, о которых идёт речь, девственны, если можно так выразиться, в отношении любой гетеросексуальной склонности (и в этом случае поражает взаимозаменяемость ролей: каждая по очереди просит другую засвидетельствовать её истину, а именно, что любовь — это дело женщин, а удовольствие — женский дар), то чаще всего мы констатируем наличие гетерогенности. Я имею в виду, что если одна из двух игнорирует мужчину, убеждённая, что это «заповедная зона», то другая, напротив, говорит, что чувствительна к желанию мужчины, готова его провоцировать и удовлетворять. Она может быть замужем или поддерживать одновременно две связи и часто будет тогда просить свою партнёршу быть свидетелем, реальным или в качестве доверенного лица, своей «нормальности», разумеется, ради искренности. Как солгать той, кого любишь! (и мы знаем, с какой лёгкостью во имя любви можно маскировать эквивалентность агрессивность-искренность-садизм).

Однако что ищет такого рода женщина в гомосексуальности? Цель её партнёрши объясняется — по крайней мере отчасти — желанием сделаться покорной рабой той женственности, которую она таким образом заковывает в цепи. Но она? Что ж, я думаю, что её цель, не столь уж отличная, могла бы быть сформулирована так: необходимо, чтобы другая женщина признала её желанной и желанной для мужчины, чтобы она стала свидетельницей её успеха. Эта другая женщина, которая признаёт себя лишённой предмета зависти к Матери — женственности, — станет тогда гарантом не-нехватки любимой. Но если эта другая является единственной, кто может дать той, кто провозглашает свою женственность, единственные желанные знаки, то это потому, что последняя, что бы она ни говорила или ни делала, всегда будет ждать от материнского заместителя своего инвестирования в качестве объекта желания.

Только так украшенная она может столкнуться с мужчиной, уверенная в истине, которую она ему не признаёт: что она равна ему, что, как он, лучше, чем он, она может дать женщине это удовольствие (и получить его от неё), которое, как он полагал, он был единственным способен удовлетворить. — Из этого обмана она сделает свою тайную славу, свой вызов. Вот почему эротизм гомосексуалки всегда следует понимать как постановку, предлагаемую взгляду предполагаемого Свидетеля, который, как предполагается, знает, что такое Фаллос».

• 42. Отсылка к «Écrits» Лакана, Éd. du Seuil, 1966, p. 725.
• 43. Отсылка к готовящейся статье П. Оланье «Перверсия: структурная перспектива» (Piera Aulagnier-Spairani, La Perversion : perspective structurale, à paraître dans l'Inconscient n° 2, P. U. F.).
• 44. Отсылка к S. E. (Standard Edition), 23, 250 и R. F. P. (Revue française de psychanalyse), 1939-1, p. 36.
• 45. Отсылка к «Генеалогии морали» Ницше, стр. 193.

Примечания переводчика

* Violon d'Ingres — французское выражение, означающее «хобби» или любимое занятие, которым человек увлекается помимо своей основной профессии. Отсылка к художнику Энгру, который был также известным скрипачом-любителем.

* Цитата из комедии Мольера «Тартюф» (действие I, явление I).

Оригинал: «Quiconque à son mari veut plaire seulement, / Ma bru, n'a pas besoin de tant d'ajustement».

Буквально: «Кто своему мужу желает лишь нравиться, / Тот, сноха моя, не нуждается в столь многих украшениях». В переводе сохранён приблизительный смысл упрёка госпожи Пернель в излишних нарядах.

* Ресентимент (ressentiment) — термин, введённый Ф. Ницше и используемый в психоанализе (М. Кляйн, школа лакановского анализа). Означает сложное аффективное состояние, возникающее из невозможности удовлетворить желание и сопровождающееся завистью, обидой, бессильной злобой и стремлением обесценить объект желания. В отличие от простой обиды, ресентимент предполагает длительное переживание, подавление активного отреагирования и формирование особой системы ценностей, обесценивающей недостижимое.

Автор: Ксения Каган
Психолог, Аналитический психолог

Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru