Глава 5. Она.
В понедельник утром Мещеряков получил от Копытина сводку по розыску.
Рябов Геннадий Иванович, шестьдесят первого года рождения. Особые приметы из дела девяносто седьмого: рост метр семьдесят восемь, крепкое телосложение, шрам над левой бровью, татуировка якорь на правом запястье. Мещеряков читал эти приметы и понимал, что большинство из них сейчас уже не те — человек в шестьдесят пять не тот, что в тридцать шесть. Поседел, осел, согнулся. Только шрам и татуировка не меняются.
В местной базе Рябов не значился. Ни под собственным именем, ни под схожим описанием.
Мещеряков смотрел на сводку и думал.
Рябов умеет быть невидимым. Двадцать девять лет в розыске — и ни одного выхода на поверхность. Это не удача. Это умение. Умение становиться другим человеком, или почти другим, или просто никаким — без имени, без документов, без следа.
Но конверт в ящике Нины — это след. Значит, он знает, где она живёт. Значит, приходил к её дому. Может быть, не раз.
И значит, он не боится.
Или боится — но чего-то другого больше.
Мещеряков убрал сводку и поехал в клинику. Второй сеанс был назначен на одиннадцать.
---
Громова ждала его у себя в кабинете. Стояла у окна — Мещеряков начинал замечать эту её привычку: когда думает о чём-то сложном, смотрит во двор. За стеклом стоял голый каштан — октябрь выбрал его дочиста.
— Нина здесь? — спросил Мещеряков.
— В соседней комнате. — Громова обернулась. Выглядела усталой — той усталостью, которая бывает от долгого думания, а не от плохого сна. — Андрей Николаевич, я должна вас предупредить.
— Слушаю.
— Сегодня я работаю глубже. В пятницу Алёша вышел на ассоциативных упражнениях — это мягкий стимул, низкий. Сегодня я попробую войти в прямой диалог намеренно. — Она помолчала. — И есть вероятность, что появится третья личность.
— Откуда вы знаете, что их трое?
— По пятнице. В самом конце сеанса, когда Нина «возвращалась», — долю секунды что-то мелькнуло. Другой темп моргания. Другое напряжение в плечах. Я тогда не была уверена, но теперь — почти уверена. Трое.
— Что из себя представляет третья?
— Скорее всего, защитная личность, — сказала Громова. — Такие возникают, чтобы охранять систему. Они появляются при угрозе, при слишком глубоком зондировании. Они враждебны — не из злобы, из функции. Они существуют, чтобы останавливать. — Она чуть помолчала. — Она может попытаться прекратить сеанс. Может говорить жёстко. Может сказать что-то, что должно меня напугать.
— А вас можно напугать?
Громова посмотрела на него через стёкла очков.
— Посмотрим, — сказала она без улыбки. — Идёмте.
---
Нина в соседней комнате пила воду из бумажного стакана — держала его обеими руками, как всегда держала всё, что нужно было держать. На столе рядом лежала открытая записная книжка — маленькая, в клетку. Когда Мещеряков вошёл, она её не закрыла.
— Как вы? — спросил он.
— Спала плохо, — сказала она. — Снилась та комната. Я теперь часто её вижу.
— Это нормально, — сказал он — и сразу почувствовал, как это звучит: казённо, пусто.
Нина, кажется, тоже почувствовала.
— Мне так не кажется, — сказала она просто.
Он промолчал.
— Андрей Николаевич, — сказала она вдруг. Голос у неё был очень тихим. — Вы думаете, что Алёши нет. Что я придумала его.
Мещеряков смотрел на неё.
— Я думаю, — сказал он медленно, — что вы его любите. Самым настоящим образом.
Она несколько секунд смотрела на него. Потом кивнула — один раз, коротко.
— Это правда, — сказала она. — Это самая большая правда, которую я знаю.
---
Сеанс начался в одиннадцать пятнадцать.
Мещеряков сидел в коридоре с ноутбуком. Запись шла с двух камер — общий план и крупный, на лицо.
Громова начала мягко. Спросила про сон — про ту тёмную комнату. Попросила описать: пол, потолок, свет, если есть. Нина отвечала ровно, почти без интонации — как человек, который рассказывает страницу из чужой книги.
— Пол деревянный, — говорила она. — Скрипит у двери. Три доски подряд — я их знала наизусть. Если слышишь скрип — он идёт. Надо успеть.
— Успеть — что?
— Притвориться.
— Как — притвориться?
— Закрыть глаза. Не дышать. Лечь ровно. Как будто сплю.
Нина говорила это своим голосом — тихим, усталым, взрослым. Потом что-то начало меняться. Не вдруг — постепенно, как свет меняется в пасмурный день, незаметно, но ощутимо.
— Я умела не дышать долго. Я тренировалась, — продолжала она. И уже в этой фразе — уже что-то другое. Тоньше. Короче.
Громова это услышала.
— Тренировалась, — повторила она тихо. — Это твои слова или чьи?
Пауза.
— Мои, — сказал голос. И это уже был не голос Нины.
Переход случился где-то между этими двумя фразами — Мещеряков поймал его только сейчас, глядя в экран: плечи чуть ниже, руки раскрылись на коленях ладонями вверх. Поза ребёнка.
— Алёша? — сказала Громова спокойно.
— Да.
— Ты помнишь меня?
Пауза — долгая, несколько секунд.
— Вы приходили по вторникам, — сказал голос. — В детском доме. У вас было синее платье с маленькими пуговицами. Вы спрашивали, что мы хотим нарисовать. Я сказал — лошадь. Вы сказали, что тоже любите лошадей.
Громова замерла с ручкой над блокнотом. Потом тихо сказала:
— Я помню тот разговор. Я тогда не поняла, что ты — не она. Прости.
— Не надо прощать, — сказал голос. — Вы не могли. Мы сами тогда не понимали.
— А теперь понимаешь?
— Я — да. Она — нет. — Пауза. — А третья понимает лучше всех.
— Третья. — Громова произнесла это ровно. — Я могу с ней поговорить?
Долгое молчание. Мещеряков в коридоре сидел, не шевелясь.
— Она злится, — сказал наконец голос Алёши. — Когда злится — не выходит. Ждёт.
— Чего ждёт?
— Когда надо будет, — сказал голос. — Она всегда выходит, когда надо. Когда больше некому.
— Хорошо. — Громова помолчала. — Алёша, передай ей от меня кое-что. Можешь?
— Могу.
— Скажи ей: я знаю, что она здесь. И я не враг.
Тишина.
— Она сама слышит, — сказал Алёша тихо. — Она всегда слышит.
И тогда всё изменилось.
---
Мещеряков увидел это на экране мгновенно — потому что невозможно было не увидеть.
Тело Нины выпрямилось. Резко, как от команды. Плечи назад, голова прямо, ладони плоско на коленях. Ноги поставлены параллельно, симметрично. Взгляд — прямо на Громову, без тени мягкости.
Это не была поза Нины. И не была поза Алёши.
Это была поза человека, который привык контролировать помещение.
— Достаточно, — сказал голос.
Не детский. Не Нинин, тихий и придушенный. Ровный, чуть ниже обычного женского, без интонационных подъёмов. Голос, который привык давать инструкции.
— Здравствуйте, — сказала Громова. И голос у неё тоже изменился — чуть осторожнее, чуть формальнее. — Как вас называть?
— Никак. У меня нет имени. Мне не нужно имя.
— Хорошо. — Громова кивнула. — Вы слышали наш разговор?
— Весь. — Пауза. — Вы слишком быстро идёте. Вы не понимаете, что делаете.
— Объясните мне.
— Тридцать лет держится равновесие. — Голос был холодным. Не жестоким — именно холодным, как хорошо подогнанный инструмент. — Вы хотите сломать его за два сеанса.
— Я хочу ей помочь.
— Вы хотите решить задачу. Для вас это задача. Для неё — жизнь. — Пауза. — Она не знает про Алёшу. Не знает обо мне. Она знает только то, что у неё был сын и он пропал. Вы хотите объяснить ей, что сына нет. Что всё, что она любит, — это она сама. Сломанная, спрятанная, разобранная на части. — Голос помолчал. — Вы думаете, она это переживёт?
— Я думаю, что с правильной поддержкой — да.
— А я думаю, вы не знаете. Потому что никто не знает. Потому что никто никогда не пробовал.
Тишина.
— Но, — сказал голос, — вы правы в одном.
— В чём?
— Он здесь. — Пауза. — Рябов. Я знаю, где он живёт. Я знала это три года.
В коридоре Мещеряков едва не уронил ноутбук.
— Почему вы не сообщили раньше? — сказала Громова. В её голосе не было упрёка — только вопрос.
— Потому что пока он знает, что она молчит — он её не тронет. Он боится одного: что Алёша выйдет и расскажет. Тридцать лет он живёт в этом городе и смотрит. Она молчит — он молчит. Равновесие.
— А теперь равновесие нарушено.
— Теперь да. Следователь пришёл. Рябов почуял. — Голос помолчал. — Конверт — это я. Не ей писала. Вам. Тому, кто придёт. Я знала, что придут.
— Вы намеренно...
— Я сделала так, чтобы всё началось. — В голосе появилось что-то твёрдое. Не гордость — решимость. — Потому что тридцать лет достаточно. Потому что он должен ответить. Потому что Алёша устал.
— Алёша устал, — тихо повторила Громова.
— Он маленький. Ему было девять, когда это случилось. Ему до сих пор девять. — Голос стал чуть тише. Почти незаметно. — Я не могу сделать так, чтобы ему снова не было девять — это невозможно. Но я могу сделать так, чтобы это кончилось. Тогда, может быть, Алёша сможет вырасти.
Громова сидела очень тихо.
— Адрес, — сказала она. — Вы можете его дать?
Молчание — долгое, намеренное. Как будто что-то взвешивалось.
— Могу. Но не вам. Следователю.
— Почему ему?
— Потому что вы занимаетесь ею. Он занимается Рябовым. Каждый делает своё.
— Хорошо. Я позову его.
— Нет. — Голос был твёрдым. — Сначала — условие.
— Какое?
— Когда всё закончится, — сказал голос, — когда Рябов будет арестован — вы возьмётесь за неё? По-настоящему. Не как эксперт для следствия. Как врач. Надолго.
Громова молчала секунду.
— Да, — сказала она. — Обещаю.
Долгая тишина. Мещеряков держал дыхание.
— Улица Заводская, — сказал голос наконец. — Дом семь. Квартира двенадцать. Живёт под именем Кравцов Игорь Семёнович. Работает слесарем в ЖЭКе. — Пауза. — Он постарел. Поседел. Но пальцы те же.
Мещеряков в коридоре уже стоял. Уже набирал Копытина.
— И ещё, — сказал голос в кабинете.
— Да? — тихо сказала Громова.
— Скажите следователю: осторожно. Рябов знает, что мы начали. Он не будет ждать.
Потом произошло знакомое микродвижение — обратный переход. Плечи опали, кисти переплелись на коленях, голова наклонилась.
Нина подняла взгляд.
— Я снова задумалась? — спросила она.
— Немного, — сказала Громова. — Всё хорошо. Как вы себя чувствуете?
— Устала. Я всегда здесь устаю. Это нормально?
— Это хорошая усталость, — сказала Громова. — Значит, что-то происходит.
Нина кивнула. Потёрла виски. Посмотрела в окно — на голый каштан.
— Елена Михайловна, — сказала она тихо, — когда вы его найдёте... Алёшу. Он будет в порядке?
Громова смотрела на неё долго.
— Он уже в порядке, — сказала она наконец. — Он всегда был в порядке. Он очень крепкий.
Нина кивнула снова. И в глазах у неё было то, что Мещеряков видел с первого дня — усталость. Но теперь в ней было что-то ещё. Что-то маленькое и тёплое, как огонёк, который почти погас, но не совсем.
Надежда — очень осторожная. Та, которая боится, что её снова заберут.
---
В коридоре Мещеряков ждал у двери.
Когда Громова вышла, он сказал сразу:
— Улица Заводская, дом семь, квартира двенадцать. Кравцов Игорь Семёнович. Копытин уже едет проверить адрес.
Громова остановилась.
— Вы слышали.
— Запись в реальном времени. Если Рябов там — берём сегодня.
— Она предупредила, — сказала Громова. — Он знает, что мы начали.
— Знаю. — Мещеряков уже надевал пальто. — Одна просьба, Елена Михайловна.
— Да?
— Не отпускайте Нину. Пока мы работаем с Рябовым — будьте рядом с ней. Если он почувствует, что его вот-вот возьмут — может прийти к ней первым.
— Хорошо.
— И то, что сказала та, что выходила в конце, — продолжал он. — Про «он не будет ждать». Это не предположение. Это информация. Она знает что-то конкретное. — Он взял папку. — Значит, у нас меньше времени, чем кажется.
Он вышел в коридор, пошёл к лестнице.
В кабинете за закрытой дверью Нина сидела в кресле и смотрела на голый каштан. Смотрела спокойно — как человек, который не знает, что прямо сейчас принимаются решения. Что кто-то едет по адресу. Что тридцать лет после той ночи что-то наконец, впервые, сдвинулось.
Она не знала.
Но ОНА знала.
И где-то глубоко — за слоями тишины и забвения — маленький мальчик девяти лет, умевший не дышать две минуты и знавший, какие три доски скрипят у двери, ждал.
Впервые за тридцать лет — с надеждой.
После этой главы многие начали писать, что им стало не по себе.
И честно — дальше будет только хуже.
Как думаете, кто такой «ОН»?
И почему его так боится Нина?
Пишите свои версии в комментариях — мне очень интересно читать ваши теории.
И не забудьте подписаться, чтобы не пропустить продолжение.
Подписывайтесь на мой канал в телеграм https://t.me/ma_res