ГЛАВА 3. СЕАНС
Елена Громова принимала в кабинете на втором этаже частной клиники «Равновесие» — небольшого учреждения в тихом переулке между двумя оживлёнными улицами, существование которого большинство горожан не подозревало. Вывеска была маленькой и скромной, почти застенчивой. Именно такие вывески, думал Мещеряков, нравятся людям, которые хотят лечиться так, чтобы никто не знал.
Он нашёл Громову через Копытина — тот, вопреки обыкновению, справился быстро. Копытин вообще был лучше, чем казался, — просто работа в отделе убивала в людях всякое желание казаться лучше.
— Елена Громова, — прочитал Мещеряков в справке. — Пятьдесят один год. Психиатр, психотерапевт. Специализация: диссоциативные расстройства, посттравматический синдром. Кандидат медицинских наук. Практика — двадцать семь лет.
— И ещё, — добавил Копытин, протягивая второй листок, — она с девяносто третьего по две тысячи второй работала в детском доме номер шесть. Психологом.
Мещеряков взял листок.
Детский дом номер шесть. Именно туда после смерти матери попала Нина Соколова. Именно оттуда она вышла в восемнадцать лет.
Совпадение? Может быть. Но Мещеряков не любил совпадения. Не потому что в них не верил — а потому что слишком часто они оказывались не совпадениями.
---
Он договорился с Громовой по телефону в среду утром. Объяснил ситуацию — коротко, без лишнего. Попросил принять Нину Соколову на экспертизу. Назвал фамилию.
На другом конце провода была пауза.
Не долгая — секунды три. Но она была.
— Хорошо, — сказала Громова ровно. — Завтра в одиннадцать.
— Вы знаете эту фамилию? — спросил Мещеряков.
— Нет, — сказала Громова. — Не знаю. До завтра.
Она повесила трубку.
Мещеряков посидел с телефоном в руке и подумал, что пауза в три секунды — это много. Это очень много для человека, который просто не узнал фамилию.
---
Кабинет Громовой был устроен так, чтобы в нём было спокойно.
Не казённо-спокойно, не казённо-уютно — по-настоящему. Тёплый свет из торшера в углу, а не из потолочного светильника. Два кресла напротив друг друга — не стол между ними, никакого стола, никакой дистанции в виде мебели. Книги на полках, но не выставленные напоказ, а поставленные как книги, которые читают. Маленькое окно с видом во двор, занавешенное до половины. На подоконнике — один суккулент в серой глиняной кружке.
Мещеряков заметил всё это, потому что привык замечать чужие пространства. Пространство всегда говорит о человеке раньше, чем сам человек.
Громова встала ему навстречу — высокая, прямая, в тёмно-бордовом пиджаке. Очки с тонкой серебряной оправой. Волосы коротко стриженные, тёмные с сединой. Лицо — из тех лиц, которые не запоминаешь сразу, но потом думаешь о них долго. Не красивое. Умное.
— Андрей Николаевич, — сказала она и протянула руку. Рукопожатие твёрдое, быстрое. — Садитесь.
— Спасибо, что согласились, — сказал он.
— Я не могла отказать. — Она опустилась в кресло напротив. — Когда речь о ребёнке, даже возможном, — не могла. Расскажите мне всё, что вы знаете.
Он рассказал. Коротко, по делу. Заявление о пропаже. Квартира. Детская комната — одежда, игрушки, книги. Дневник с двумя почерками. Три почерка на стене. Конверт. Слова соседки.
Громова слушала и не перебивала. Не делала пометок — просто смотрела на него через очки, и в этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось говорить точнее.
Когда он замолчал, она несколько секунд смотрела в пол. Потом сказала:
— Есть такое расстройство — диссоциативное расстройство идентичности. Вы, вероятно, слышали другое название — «множественная личность». Это когда после очень тяжёлой детской травмы психика буквально раскалывается. Разные части человека живут отдельно друг от друга — со своими воспоминаниями, своим голосом, иногда своим возрастом. Человек может не помнить, что делал час назад, — потому что это делал не он, а другая его часть. — Она подняла взгляд. — Именно это я думаю о вашей Нине Соколовой.
Мещеряков помолчал.
— Значит, мальчика нет, — сказал он.
— Мальчик есть. Просто он — она. Одна из её частей. — Громова говорила спокойно, как о чём-то давно изученном. — Это не выдумка и не симуляция. Для неё Алёша так же реален, как вы для меня сейчас.
— Одежда, — сказал Мещеряков. — Детские вещи в шкафу. Ношеные, по размеру. Как это объяснить?
— Вопрос хороший. — Она чуть наклонила голову. — Вы проверили размеры?
— Сто двадцать восемь — сто тридцать четыре. Девять-десять лет.
— Нина Соколова какого роста?
Мещеряков достал блокнот.
— Метр шестьдесят два по паспорту.
— При каком весе?
— Точно не знаю. Очень худая.
Громова кивнула медленно — как человек, который получил подтверждение чему-то, о чём уже думал.
— Нина росла в детском доме конца девяностых, — сказала она. — Там недокармливали — не из жестокости, просто денег не было. Задержка физического развития у таких детей не редкость. Если в девять лет она была совсем маленькой... — Она не договорила.
Мещеряков посидел с этим молча.
— То есть детская одежда может быть её собственной, — сказал он наконец. — Из того времени.
— Я не утверждаю. Говорю, что это возможно. — Громова встала, подошла к окну. — Привезите мне её, Андрей Николаевич. Я должна с ней поговорить. Сама, без вас в кабинете.
— Я бы хотел присутствовать.
— Нет. — Это было сказано без извинений, без объяснений. Просто нет. — При следователе она не откроется. И я не смогу работать. — Она обернулась. — Но я могу вести запись сеанса — вы сможете слушать из коридора в реальном времени. Для этого нужно её согласие. Если она подпишет — вы всё услышите.
— Хорошо, — сказал Мещеряков, хотя ему не было хорошо.
Громова сняла очки, потёрла переносицу.
— И ещё одно. Если я правильно понимаю, вы ещё не сказали ей. Что мальчика, вероятно, не существует.
— Нет.
— Не говорите. Ни сейчас, ни позже — без меня рядом. — Она помолчала. — Это не жестокость с моей стороны. Это осторожность. Если сказать такое в лоб — можно сломать всю систему защиты, которую её психика строила тридцать лет. Последствия непредсказуемые.
Она произнесла это профессионально, ровно. Но Мещеряков поймал — секундную, мгновенную — тень на её лице. Что-то личное. Что-то, что было глубже профессиональной осторожности.
Она надела очки обратно.
— Послезавтра в одиннадцать. Привезите её.
---
Нина Соколова вошла в кабинет и остановилась у дверей.
Она смотрела на кресла, на торшер, на суккулент на подоконнике. Медленно. Как человек, который входит в незнакомое место и сначала проверяет его — не опасно ли.
— Садитесь, Нина Александровна, — сказала Громова. — Вот это кресло, оно удобнее.
Нина прошла. Опустилась в кресло. Руки на коленях. Пальцы переплетены. Суставы белые.
Мещеряков в это время сидел в коридоре с ноутбуком — запись шла с камеры в кабинете. Нина подписала согласие не читая, просто поставила подпись там, где показала Громова. Она вообще не читала бумаги — просто подписывала, как человек, который давно привык, что документы — это формальность, а не суть.
— Меня зовут Елена Михайловна, — сказала Громова. — Я психиатр. Следователь попросил меня с вами поговорить — чтобы лучше понять ситуацию. Вы не против?
— Нет, — сказала Нина. — Делайте что нужно. Лишь бы Алёшу нашли.
— Мы делаем всё возможное. — Громова выдержала паузу. — Расскажите мне про Алёшу. Не для дела — просто расскажите. Каким он был утром, когда ушёл?
Нина чуть расслабилась. Это была правильная просьба — говорить о нём, а не о себе. О нём она умела.
— Спал плохо, — сказала она. — Он иногда спит плохо — крутится, разговаривает во сне. Я слышу через стену. Утром встал хмурый. Я дала ему кашу, он поел почти всё — обычно он с кашей спорит, а тут съел. Я ещё подумала: может, проголодался ночью, или просто решил не спорить. Куртку красную надел сам — я сказала, что лучше синюю, она теплее, а он сказал, что синяя некрасивая, он в ней как пирожок. — Она почти улыбнулась. — Он всегда так говорит — «как пирожок». Не знаю, откуда взял.
— Хорошая фраза, — сказала Громова мягко.
— Да. Он вообще интересно говорит. Не как дети обычно.
— А как?
Нина подумала.
— Точнее. Подбирает слова. Когда маленький был — лет в пять-шесть — у него была привычка молчать долго, а потом говорить сразу полным предложением. Я думала, может, задержка речи, отвела к логопеду. Логопед сказал: нет, всё нормально, просто думает перед тем, как говорит. — Она пожала плечами. — Наверное, в меня.
— Вы тоже думаете перед тем, как говорить?
— Стараюсь.
Пауза. Хорошая пауза — не тягостная, а рабочая.
— Нина Александровна, — сказала Громова, — я хочу спросить кое-что про вас. Не про Алёшу — про вас. Можно?
— Можно.
— Бывает, что вы просыпаетесь утром и несколько секунд не можете понять, какой сегодня день? Или что вы делали вчера вечером?
Нина чуть замешкалась. Почти незаметно — Мещеряков в коридоре нажал паузу и отмотал назад. Да, замешкалась.
— Иногда, — сказала она. — Но это бывает у всех, разве нет?
— Бывает. — Громова не давила. — А снятся ли вам сны, которые ощущаются слишком настоящими? Не как сны — как будто ты там был на самом деле?
Долгая пауза.
— Снятся, — сказала Нина наконец. — Но я не думаю, что это важно.
— Расскажите мне один.
Нина смотрела на суккулент на подоконнике. Долго смотрела.
— Там темно, — сказала она тихо. — Комната. Старая, с низким потолком. Пахнет рыбой. Почему-то всегда рыбой. И чем-то ещё — тяжёлым, затхлым. Я стою в углу. Мне мало лет. И я не двигаюсь, потому что если двигаться — он услышит.
— Кто — он?
Нина замолчала. Совсем.
— Нина Александровна? — тихо сказала Громова.
— Я не знаю, кто он. — Голос Нины стал тоньше — как будто что-то натянулось внутри. — Я никогда не вижу лица. Только руки. Жёлтые пальцы. Прокуренные.
Мещеряков в коридоре выпрямился.
— Жёлтые пальцы, — повторила Громова ровно. — И что происходит дальше?
— Я просыпаюсь.
— Всегда на этом месте?
— Всегда.
Громова сделала пометку в блокноте. Неторопливо.
— Нина Александровна, — сказала она, — я хочу попробовать одну вещь. Я говорю слово, вы говорите первое, что приходит в голову — не думайте, не выбирайте. Просто то, что первым мелькнуло. Хорошо?
— Хорошо, — сказала Нина.
— Дом.
— Тишина.
— Мать.
Пауза — секунда.
— Красный.
— Ребёнок.
— Алёша.
— Дерево.
— Осень.
— Дядя.
И здесь что-то изменилось.
Мещеряков увидел это на экране — не сразу, а через долю секунды. Нина как будто мигнула. Не глазами — всем телом. Едва различимое микродвижение: плечи чуть опали, голова опустилась на сантиметр, кисти рук на коленях слегка разжались.
— Дядя, — повторила Громова мягко.
— Рыба, — сказал чужой голос.
Не Нинин голос.
Мещеряков смотрел в экран и не дышал.
Голос был выше. Тоньше. С другой интонацией — детской, осторожной. Как говорят дети, когда не уверены: можно ли это говорить?
— Рыба? — тихо переспросила Громова. Ни удивления, ни испуга — профессиональное спокойствие, безупречное.
— От него всегда пахло рыбой, — сказал голос. — И табаком. Такие пальцы бывают у людей, которые много курят. Пожелтевшие. Он думал, что я сплю.
— Кто ты? — сказала Громова тихо.
Пауза.
— Алёша, — сказал голос.
Громова не шелохнулась. Взяла ручку — медленно, без резких движений.
— Привет, Алёша, — сказала она спокойно. — Ты можешь мне рассказать про этого дядю?
— Он приходил ночью, — сказал голос. — Когда мама уже спала. Он думал, что я тоже сплю. Но я не спал. Я лежал и притворялся. Если лежать тихо — он не замечает. Он не знал, что я умею лежать тихо.
— Ты умеешь, — сказала Громова. — Это хорошее умение.
— Меня научила мама. — Голос помолчал. — Другая мама. Не эта.
Громова остановила ручку над блокнотом.
— Другая мама, — повторила она тихо. — Расскажи мне про неё.
— Она была красивая, — сказал голос. — У неё были длинные тёмные волосы. Она пела иногда — когда думала, что никого нет. Пела не очень хорошо. Но мне нравилось. — Пауза. — Дядя её не любил.
— Дядя — он кто был для той мамы?
— Муж. — Слово упало как камень — без интонации, просто факт. — Но она его боялась.
— Ты видел, как она его боится?
— Да. — Голос помолчал. — Я видел много. Я всё запомнил. Я хорошо запоминаю.
— Алёша, — сказала Громова осторожно, — а где сейчас этот дядя?
Долгая пауза. Мещеряков в коридоре считал секунды — восемь, девять, десять.
— Не знаю, — сказал наконец голос. — Он ушёл давно. Но он возвращается. Такие всегда возвращаются.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, — сказал голос. — Поэтому я здесь. Чтобы помнить. Чтобы кто-то помнил.
И тогда сидящая в кресле — Нина, или то, что сейчас было Ниной — подняла голову и посмотрела на Громову прямо.
Это было её лицо. Те же черты, тот же пепельный хвост. Но что-то было в нём иначе — как бывает иначе лицо человека во сне. Глаза смотрели по-детски прямо, без того взрослого усилия, которое всегда есть во взгляде Нины. Без готовности к тому, что не поверят.
— Меня зовут Алёша, — сказал голос. — Ей девять лет. Мне тоже девять. Мы одного возраста — того, в котором это случилось.
— Когда что случилось? — сказала Громова.
— Когда дядя с жёлтыми пальцами убил другую маму, — сказал голос просто. — И мы стали одни.
В кабинете стало очень тихо.
Мещеряков в коридоре сидел с телефоном в руке и не замечал, что сжимает его так, что костяшки побелели.
За окном шёл дождь. Тот же октябрьский дождь — мелкий, злой, настойчивый. Как что-то, что очень давно хочет достучаться, но его не слышат.
Потом в кресле снова что-то изменилось. Снова это едва видимое движение — плечи поднялись, кисти сжались на коленях. Нина подняла взгляд на Громову — и это снова был её взгляд, взрослый, усталый.
— Извините, — сказала она. — Я, кажется, задумалась.
— Всё в порядке, — сказала Громова тихо. — Мы закончили на сегодня. Хотите воды?
— Нет, спасибо. — Нина встала, одёрнула пальто. — Вы поможете найти Алёшу?
— Я постараюсь, — сказала Громова. — Обещаю, что постараюсь.
Она проводила Нину до двери, передала Мещерякову. Тот взял Нину за плечо — мягко, только чтобы направить к выходу — и кивнул Громовой: потом.
Громова кивнула в ответ.
Потом — это значит, когда Нина уйдёт.
---
Нина ехала домой на такси, которое он вызвал. Мещеряков смотрел, как машина выехала из переулка, и вернулся в клинику.
Громова сидела в своём кресле и смотрела в пол. Мещеряков закрыл дверь. Сел напротив.
— Ну, — сказал он.
— Диссоциативное расстройство идентичности, — сказала Громова. — Предварительно. Для окончательного заключения нужно несколько сеансов. Но я почти уверена.
— «Алёша» — это одна из личностей.
— Да. Детская альтерная личность — так это называется. Застряла в возрасте, когда произошла травма. Это её способ защитить Нину: взять воспоминания на себя, нести их отдельно. — Она помолчала. — Андрей Николаевич, то, что он сказал про дядю — это может быть реальным событием?
— Думаю, да, — сказал Мещеряков. — Убийство матери. Ей было девять лет.
— Алёше тоже девять, — сказала Громова.
Они посмотрели друг на друга.
— Вы работали в детском доме номер шесть, — сказал Мещеряков. — С девяносто третьего по две тысячи второй.
Пауза.
— Да.
— Нина Соколова поступила туда в девяносто седьмом. Пробыла пять лет — как раз до вашего ухода.
Тишина.
— Вы её помните, — сказал Мещеряков. Не спросил — сказал.
Громова сняла очки. Протёрла стёкла. Не торопясь — ей нужна была секунда.
— Да, — сказала она. — Помню. Тихая девочка. Очень тихая. Первые три месяца после поступления не разговаривала совсем — ни слова. Мы думали: травматический шок, пройдёт. Потом заговорила. Но что-то в ней было... — Она остановилась, подбирая слово. — Нецельное. Как будто одна её часть с тобой разговаривает, а другая где-то далеко. Я пыталась с ней работать, но возможности были ограничены. Детский дом в девяносто седьмом — не то место, где ребёнку ставят правильный диагноз.
— Что вы помните про убийство матери?
— То, что написано в деле. Мать погибла при невыясненных обстоятельствах. Отчим — некий Рябов — скрылся. Нину нашли одну в квартире через два дня. — Громова говорила ровно, но Мещеряков видел, что за этой ровностью — что-то плотное, сжатое. — Она сидела в углу за кроватью. Соседка, которая её нашла, потом сказала: как статуя. Не двигалась и не говорила.
— Она сидела там всё время, пока Рябов не ушёл, — сказал Мещеряков медленно. — Сидела и слушала. Притворялась, что спит.
— Да, — сказала Громова тихо. — Теперь — да. Теперь понятно.
Она помолчала. Потом сказала — неожиданно, как будто вспомнила что-то, что держала закрытым:
— Был один случай. Я тогда вела с ними занятие — рисование, что-то простое. И она вдруг заговорила другим голосом. Детским, но иначе детским — не своим. Стала рассказывать про тёмную комнату, про запах рыбы. Я решила, что это игра. Что она придумала персонажа, фантазирует. Мне было двадцать шесть лет и у меня не хватало опыта понять.
— А теперь понимаете?
— Теперь я знаю, что это был Алёша, — сказала Громова. — Он пришёл ко мне тридцать лет назад. И сегодня пришёл снова. — Она снова надела очки. — Андрей Николаевич, нам нужно выяснить, что стало с Рябовым. По архивам — максимально полно.
— Завтра занимаюсь, — сказал Мещеряков. — И ещё одно. Следующий сеанс.
— В понедельник. Мне нужно время подготовиться.
Он кивнул. Встал.
— Спасибо, Елена Михайловна.
— Не за что, — сказала она. И голос у неё был такой, что Мещеряков понял: для неё это дело тоже уже не просто работа. Может быть, с той самой минуты, когда он назвал фамилию по телефону.
Как думаете — Нина действительно больна?
Или Мещеряков начинает видеть то, чего не должен видеть?
У этой истории есть объяснение. Но оно намного хуже мистики.
Пишите свои теории в комментариях. Я читаю всё.
И подписывайтесь — дальше станет намного страшнее.
Подписывайтесь на мой канал в телеграм https://t.me/ma_res