Клара Борисовна разговаривала так: сначала покашливала, будто прицеливалась, а потом стреляла. Всегда в больное место, всегда при свидетелях, всегда с невинным лицом.
Как Герман вырос нормальным человеком при такой матери, я не понимала долго. Потом выяснила: бабушка с дедушкой по отцовской линии забирали его на все лето, на все каникулы, на каждые выходные, когда Клара ссорилась с мужем. А ссорилась она часто.
Свекор развелся с ней, когда Герману было лет пятнадцать, женился на Снежане, женщине тихой и основательной. И, надо сказать, расцвел.
Клара этого не простила никому.
Я появилась в ее жизни позже, уже готовой мишенью. Стройная, но для нее «располневшая». С короткой стрижкой, которую она называла «мальчишеской». Из простой семьи, где отец, что уж скрывать, злоупотреблял горячительным. Клара вцепилась в это, как кошка в занавеску:
– Яблоко от яблони, Жанночка, яблоко от яблони…
И усмехнулась тонко.
Первое время я злилась на себя за то, что не могу не обижаться. А потом заметила: обида куда-то делась. Вместо нее появилось какое-то другое чувство...
Но я отмахнулась, ерунда, перетерплю.
***
В тот день я работала, по обыкновению делала маникюр на дому: лаки, пилочки, лампа ультрафиолетовая, вся кухня заставлена, клееночка на столе. Пришла клиентка Вера Павловна, аккуратная, тихая, из соседнего подъезда. Только я взялась за ее правую руку – звонок в дверь.
Клара Борисовна. Без предупреждения, конечно. В водолазке, в юбке-карандаше, подтянутая, спортивная, коротко стриженная, а седина у нее была красивая, надо отдать должное.
Вошла, оглядела кухню, увидела лаки на столе, посмотрела на Веру Павловну с растопыренными пальцами.
Покашляла.
– А, ты работаешь. Ну ладно, я подожду.
Не спросила – сообщила. Прошла в гостиную, но дверь на кухню оставила открытой. Я продолжила, руки чуть подрагивали, Вера Павловна смотрела вопросительно, я улыбнулась ей: ничего, мол, работаем.
Клара выждала минуты три, ровно столько, чтобы я расслабилась, и начала. Громко, через открытую дверь, чтобы слышно было:
– Жанна, ты бы к стоматологу сходила, а? Зубы-то кривые, а ты людям руки делаешь, они же на тебя смотрят. Неудобно.
Вера Павловна опустила глаза. Я стиснула пилочку, промолчала.
– И вообще, – Клара повысила голос, – пополнела ты, Жанна, сильно пополнела. Гера тебе не говорит? Жалеет, наверное. А я не буду. Мать все-таки, хоть и не родная.
Вера Павловна не знала, куда ей деться. Мне хотелось встать, закрыть дверь, но я держала кисточку с лаком, работа есть работа. Клара покашляла – прицелилась.
– Ну, хоть чужие ногти красишь, – сказала она. – Свои-то грызешь, я видела.
Я положила кисточку. Аккуратно, чтобы не капнуть на клеенку.
– Клара Борисовна, мне нужно закончить работу, – сказала я. – Вас проводить? Или сами найдете дверь?
Она буркнула что-то и ушла.
Я доделала Вере Павловне маникюр. Она оплатила, потом замялась и вдруг выдала:
– Это ваша свекровь? Сочувствую. У меня такая тетушка была. Знаете, я ее один раз отшила по-настоящему – и все, тихо. Иногда одного раза хватает.
Я кивнула, не вслушивалась. Убрала лаки, протерла стол. Фраза осталась где-то на краю сознания, вроде бы ни о чем.
Вечером Герман пришел, стянул ботинки, сел на табуретку. Увидел, что я молчу, и сразу все понял:
– Мать приходила?
Я кивнула.
***
Через месяц свекор позвонил, мол, приедем, давно не виделись. Герман обрадовался, отца он любил. Я накрыла стол в гостиной, скатерть постелила.
Свекор приехал со Снежаной, она маленькая, плотная, в блузке, заправленной в юбку, волосы жесткие, короткие. Когда слушает, наклоняет голову, как птица-воробей. Принесла банку варенья и еще кулек конфет для нашего младшего.
Сели за стол. Младший сынишка наш Митя ползал по ковру, свекор ему улыбался. А потом в дверь позвонили.
Клара. Ее не звали, но пришла.
– К внуку, – бросила она и прошла мимо меня в гостиную.
Увидела стол, накрытый на четверых, Снежану с ее воробьиной головой, свекра, и лицо у нее стало таким, будто она лимон надкусила. Герман придвинул стул, я поставила пятую тарелку.
Клара села, к еде не притронулась, только вилкой ковыряла край котлеты.
Покашляла.
– А мальчик-то бледный какой, – констатировала она, разглядывая Митю.
Он полз по ковру, пухлый, розовый, здоровый, как бычок.
– Вялый. Ты, Жанна, во время беременности-то чем занималась?
За столом стало тихо, Герман поднял глаза на мать и нахмурился:
– Мам… – предупреждающе начал он.
– А что «мам»? Я же вижу! Ребенок нездоровый. Я свое мнение имею право высказать.
– Мнение нужно высказывать, когда его спрашивают, – пробурчал муж, и я легко коснулась его руки: не надо, не за столом.
Снежана выглядела словно не в своей тарелке. Свекор покачал головой. Клара снова покашляла и повернулась к Снежане:
– Вот ты, Снежа, бездетная, тебе не понять. А я как мать вижу. Мальчик нездоровый.
Я встала и подняла сына с ковра. Он обхватил меня за шею, теплый, тяжеленький. Унесла его в спальню, уложила в кроватку. Вернулась.
– Клара Борисовна, – обратилась я к ней, – обо мне можете говорить что угодно. Про мои зубы, про вес, про ногти, про отца. Но про моего сына больше ни слова. Пожалуйста. Хорошо?
Клара встала, ничего не сказала и вышла из гостиной. Тихо собралась и ушла. Я снова села за стол. Свекор увел Германа на балкон подымить. Снежана долго молчала, а потом молвила:
– Знаешь, Жанна, она и со мной так пыталась. Когда я только замуж вышла за Колю, она мне такое говорила – у меня уши горели. Я перестала реагировать, и она переключилась. На тебя, видимо. Прости.
Я махнула рукой.
– Она проверяет, где граница, – продолжила Снежана. – Если границы нет – пиши пропало.
Слова ее легли куда-то внутрь и остались там, как заноза. Но я еще не была готова.
***
Октябрь выдался грязный, дождь со снегом, земля раскисла. Митя уже вовсю ползал, тянул в рот все, до чего дотягивался, и я мыла полы по несколько раз в день. Тряпка, ведро, тряпка, ведро – это стало ритуалом, почти компульсией, пока пол чистый, все под контролем.
Звонок в дверь я услышала, когда отжимала тряпку. Открыла, а там Клара. В сапогах, заляпанных по самые голенища, в пальто с мокрым подолом. Без звонка, без предупреждения – как всегда.
– Разуйтесь, пожалуйста, – сказала я. – Только пол вымыла.
Клара посмотрела на меня, потом на пол. Переступила порог в сапогах. Рыжие комья грязи остались на линолеуме, как будто нарочно. Прошла по коридору, заглянула в гостиную, где сын ползал на чистом одеяле.
– Здравствуй, Митюшечка! Бабушка к тебе пришла, – пропела она и шагнула в комнату, оставляя мокрые отпечатки на полу.
Я пошла следом. Грязь по всему коридору, грязь у порога комнаты.
– Клара Борисовна, я просила разуться.
Она покашляла.
– У тебя такой хлев, Жанна, что в сапогах ходить можно. Не вижу разницы.
Я посмотрела на сына. Митька подполз к рыжему следу от сапога и потянул пальцы к грязи, потом потянул их в рот... Я кинулась к нему, вытерла пальчики, подхватила на руки и опустила его в кроватку, стоявшую у стены. Вернулась в коридор. Взяла тряпку, которой только что мыла пол. Нагнулась, провела ею по грязному следу от Клариных сапог.
Потом я подошла к Кларе, которая все еще стояла посреди комнаты и заглядывала в кроватку. Подошла вплотную, подняла тряпку и прижала к ее лицу.
Не ударила. Прижала. Мокрую, грязную, рыжую от уличной земли тряпку – к щекам, ко рту, к подбородку. Секунду, может, две.
Отпустила.
– Вот теперь мы квиты, – заметила я.
Клара отшатнулась. Лицо у нее было мокрое, в разводах, глаза бешеные. Она закричала визгливо на весь дом, схватила телефон и вызвала полицию. Я стояла, тряпка свисала из руки, и мне было странно спокойно, будто я наконец сделала то, что откладывала очень долго.
Приехали двое. Клара кричала про нападение, про грязь в лицо, про сумасшедшую невестку. Полицейские осмотрели квартиру, поговорили со мной, с Кларой, с Германом, который к тому времени вернулся с работы. Герман молча встал рядом со мной и положил мне руку на плечо.
Ничего серьезного, сказали полицейские, бытовой конфликт, и протокол составлять не стали.
Клара ушла, наговорив нам обоим еще много всего.
***
Клара больше недели не звонила, не приходила. А потом написала сообщение: «Жанна, знаешь, после той тряпки я тебя немного зауважала».
Ни извинений, ни просьб о прощении. Написала, что «зауважала», и точка.
Я показала сообщение Снежане, когда она приехала на выходные. Снежана прочитала, наклонила голову, посмотрела на меня и расхохоталась громко, от живота:
– Ну вот, я же говорила. Она уважает только силу. Теперь держи ее на расстоянии вытянутой тряпки.
С тех пор Клара мне не хамит. Она меня не полюбила, конечно, просто запомнила, какая на вкус мокрая тряпка. Герман говорит, что с ним она тоже стала мягче. Не знаю, правда ли, или он просто хочет, чтобы я так думала.