Когда я нашла дедов рубанок в крапиве у покосившегося крыльца, руки свело, будто схватилась за раскаленное. Не от тяжести, от злости застарелой, которую носила в себе столько, что уже забыла, когда она началась.
Деревня Ольховка встретила тишиной. Дедов дом стоял крайним к речке, вернее, то, что от него осталось. Крыша просела, как спина у старой лошади, крыльцо провалилось, в сенях птицы свили гнездо. Крапива по пояс, если бы не яблоня, та дедова, я бы, может, не узнала этот дом.
Мать уехала отсюда, когда у меня еще мужик был. Собрала чемодан, заперла дверь, укатила в город.
– Что мне тут делать одной? – сказала она тогда.
А потом ни разу не приехала. Калитка заросла так, что входа не найти.
Я после развода маялась, не знала, куда себя деть. Тогда еще не понимала, что дорога в Ольховку окажется дорогой без обратного билета. Поехала просто посмотреть и осталась.
Два лета убила на этот дом. Каждый отпуск, каждые выходные – автобус до райцентра, оттуда попуткой. Костя, сын мой, приезжал помогать. Худой, длинный, скулы острые, вылитый дед Ефим. Мы перестелили полы, латали крышу, ставили новые рамы. Сережки продала, подарок бывшего мужа, на доски хватило. У подруги заняла на печника.
И вот стоит дом, живой, теплый, пахнет свежим деревом. На стене дедова фотография: молодой, в пиджаке, глаза прищуренные. На косяке зарубки моего роста, я нашла их под тремя слоями обоев.
А рубанок дедов почистила, смазала, положила на полку в сенях, как он при жизни клал.
Тамара, соседка, заходила каждый день. Быстрая, вечно в переднике. Голову набок наклонит, послушает, а потом:
– Батюшки мои, Дашка, ты ж его прямо как новый сделала!
Хорошо было. А потом приехала мать.
Явилась под вечер, когда пахло пирогами, я для Тамары пекла с капустой. Вошла в калитку, огляделась, губы поджала. Полная, ухоженная, волосы крашеные, с баклажановым отливом.
От нее пахло городскими духами, руки мягкие, без мозоли, городские руки.
– Это что, дочь, ты тут устроила? – спросила она вместо «здравствуй».
Я пригласила ее в дом, чай поставила. Мать прошлась по комнатам, пальцем по подоконнику провела, поморщилась.
– Обои-то какие выбрала? Деревенские. Папа бы не одобрил.
Под ребрами жаром растеклось. Папа, дед Ефим, этот дом своими руками ставил. А она его бросила.
– Полы кривые, – продолжала мать. – Печь дымит, я чую. Надо было мастера нормального.
Костя молчал, привалившись к косяку. Скулы напряглись, точно как у деда, когда тот сердился.
– Делала как помнила, – сказала я спокойно. – А ты, мам, и не помнишь. Ты ведь сюда ни разу не приехала. Даже не позвонила спросить, стоит ли еще дом.
Мать замолчала ненадолго. Попила чай, правда, на кружку покосилась, пробурчала, мол, «кружки у тебя какие-то», но допила и уехала. А через неделю Тамара передала, что мать звонит знакомым, рассказывает, что дочь «самовольно заняла ее дом».
Ее дом. Который она бросила.
***
Во второй раз мать приехала не одна, привезла подругу Аллу, крупную тетку в белом костюме. Та ходила по двору, приговаривала:
– Какая прелесть, Раечка, настоящая дача!
Мать расцвела и стала распоряжаться: подвинь стол к окну, занавески другие нужны. А потом ткнула пальцем в дедов портрет на стене и сказала:
– Убери, мрачная, гостям не понравится.
Дыхание перехватило, будто веревкой стянули поперек груди. Мать хотела снять дедову фотографию и убрать в чулан.
– Дачу здесь сделаю, – говорила она подруге, будто меня в комнате не было. – Летом приезжать, на речку ходить. Дочь поможет, куда денется.
Когда мать потянулась к фотографии, я шагнула вперед и поставила раму на место. Молча. Твердо.
– Здесь все будет, как было при деде, – сказала я, глядя матери в глаза. – Фотография останется. Это его дом.
– При людях-то... – мать оглянулась на подругу. – Я же мать, я лучше знаю.
– Ты мать. Но дом этот ты бросила. А я его привела в порядок.
Уехали они через час. Мать хлопнула дверцей так, что воробьи с крыши снялись. Вечером она позвонила Косте и сказала:
– Я мать, значит, это мой дом. Приеду жить на лето.
До утра я ворочалась, слушала часы на кухне, дедовы, которые Костя починил. Мысль крутилась, а если сказать ей все? Но мать же. Нельзя. Или можно?
Встала, подошла к дедовой фотографии.
– Ты бы как сделал, деда? – спросила я шепотом.
***
Мать приехала с чемоданом. Поставила у порога и сказала:
– Буду жить до осени. Костенька, помоги бабушке вещи занести.
Костя посмотрел на меня. Я молчала – еще не решилась.
Мать огляделась, взялась командовать. Тамаре, которая зашла на чай, велела «не рассиживаться, окна помой лучше». Косте велела кровать перенести в большую комнату, «бабушке так удобнее». А потом увидела дедов рубанок на полке в сенях.
– Это еще что за рухлядь? – взяла, повертела, поморщилась. – Выкинуть надо, пыль собирает.
И вот тут меня прошибло. Не жаром, не холодом, а глубже, будто лопнула перемычка, которая столько лет держала. Колени ослабли, зато в голове стало ясно и тихо.
Рубанок. Тот, которым дед строгал доски для этого дома. Единственное, что осталось от него, кроме стен и яблони. Я забрала рубанок из ее рук, не дернув, не вырвав. Положила на стол и заговорила негромко:
– Мам. Ты оставила этот дом. Уехала и не вернулась. Деда навещала от силы на праздники. Крышу не латала, крапиву не косила. Я подняла его своими руками. Костя помогал.
Мать дернулась возразить, но я подняла ладонь.
– Я не выгоняю тебя. Приезжай в гости, чай попьем, на речку сходим. Но командовать ты здесь не будешь. Ни мебель двигать, ни фотографии снимать, ни рубанок выкидывать. Это не твой дом, мам. Ты от него отказалась. А я вернулась.
Тамара стояла у печки, прижав руки к переднику, Костя смотрел в пол. Мать побледнела, губы затряслись.
– Я же мать! – выдохнула она.
Я открыла дверь на крыльцо, не перед ней, для себя, для воздуха. Плечи расправились сами, будто груз сняли.
– Ты мать. И я тебя люблю. Но хозяйка здесь – я.
Мать подхватила чемодан и вышла. Калитка хлопнула.
Во дворе было пусто, только дедова яблоня шелестела тяжелыми ветками, согнутыми от яблок.
Осень выдалась долгой. Потом пришла зима и засыпала Ольховку снегом по заборы.
Мать вернулась в город. Звонит Косте, жалуется подругам, а со мной будто и не знакома. Приезжала в Ольховку пару раз к знакомым, не ко мне. Проходила мимо калитки, не заглядывала.
Костя остался в деревне, устроился в райцентре. Однажды я застала его у дверного косяка, он ножом делал зарубку своего роста рядом с моими, детскими. Стоял, прислонившись к стене, улыбался тихо, одними глазами.
Тамара заходит на чай каждое воскресенье. Говорит:
– Правильно сделала, Дашка. Но мать – это мать. Может, надо было помягче.
Я молчу. Может, и надо было. А может, и нет.