Евгений Палыч я, Хрусталёв. Держу продуктовый магазин «Причал» на улице Мичурина — между аптекой и ломбардом, что, если вдуматься, символизирует весь жизненный цикл русского человека. Магазин невеликий: сорок квадратов торгового зала, холодильная витрина, которая гудит как бомбардировщик, и кассовый аппарат, подаренный тёщей на новоселье, — примета дурная, но работает исправно.
Живу я с женой Аделаидой и двумя сыновьями. Да-да, Аделаида — вы не ослышались. Тёща в молодости была поклонницей оперы и назвала дочку в честь какой-то героини Штрауса. Сама тёща при этом — Галина Петровна из Бобруйска, работала всю жизнь завскладом на кондитерской фабрике, но мечта — дело святое. Аделаида, надо сказать, имени своему вполне соответствовала: красивая, высокая, с такой осанкой, будто ей корону подержать дали и забыли забрать. Когда я на неё в первый раз посмотрел на свадьбе у друзей, сразу подумал: вот это женщина! А потом подумал: куда мне. А потом выпил — и пошёл знакомиться, потому что сорок процентов этилового спирта — это лучший в мире тренер по уверенности в себе. Но моя история вовсе не реклама водки! Так что давайте дальше!
Поженились. Родила мне Аделаида Данилу — сейчас ему четырнадцать, и младшего Кирюшу — тому восемь. Аделаида сперва работала в турагентстве, продавала людям мечту о Турции и Египте, а потом мечта в стране несколько поменяла географию, агентство закрылось, и жена осела дома. Первые полгода она обещала искать работу. Вторые полгода — обещала начать искать. На третий год перестала обещать и просто легла на диван с телефоном, как Обломов с планшетом.
Нет, по хозяйству она что-то делала. Но с каждым годом это «что-то» становилось всё более приблизительным. Суп она варила раз в три дня, что на нашу семью совсем немного и называла это «системой интервального питания». Полы мыла, когда к ним начинали прилипать тапки. Гладить рубашки мне перестала принципиально, заявив, что «помятость — это сегодня в тренде», после чего показала мне в телефоне фотографию какого-то парижского актёра в мятой льняной рубахе за восемьсот евро.
— Вот, видишь? — ткнула она пальцем. — Люди платят бешеные деньги, чтобы выглядеть так, как ты выглядишь бесплатно. Радуйся.
Я вздохнул и "порадовался".
Увы, телефон стал для Аделаиды какой-то дверью в волшебную Нарнию, где можно было просто лежать на диване и быть в центре событий. Она просыпалась и тянулась к нему раньше, чем ко мне, засыпала с ним, ела с ним, ходила в ванную с ним. Иногда мне казалось, что она и замуж вышла не за меня, а за свою ленту подружек, и я при этом союзе исполняю роль домашнего провайдера интернета.
Целыми днями она листала что-то, лайкала, подписывалась на каких-то тётенек, которые учили её медитировать, правильно дышать и «быть в ресурсе». Что такое «быть в ресурсе», я так и не понял, но подозреваю, что это когда лежишь на диване и никто тебе не мешает.
А я, между тем, работал. С семи утра до восьми вечера. Магазин — это не офис, где можно налить кофе и поглядеть в окно. Это поставщики, которые привозят не то и не тогда; это просрочка, которую надо отследить; это продавщица Зинаида Фёдоровна, которая ведёт войну с покупателями уже тридцать лет и тридцать лет побеждает; это санэпидстанция, налоговая и одинокий алкоголик дядя Миша, который каждый вечер приходит за чекушкой и рассказывает мне свою жизнь с того места, на котором остановился вчера. Я знаю его биографию лучше, чем он сам.
Старший, Данила, — парень был золотой. Тихий, серьёзный, читал книжки — настоящие, бумажные. Ходил в шахматный кружок. В тринадцать лет обыграл меня так, что я почувствовал себя пешкой, которую съели на третьем ходу и забыли убрать с доски. Друзья у него были — немного, но крепкие: Лёха с соседнего подъезда и Максим из параллельного класса. Гоняли на великах, летом — на речку, зимой — на горку. Нормальный пацан.
А потом что-то поменялось.
Я заметил не сразу — каюсь. Но в какой-то момент обратил внимание: Данила перестал выходить из комнаты. Не то чтобы он раньше скакал по квартире козлом, но хоть появлялся — поесть, поговорить, телевизор посмотреть. А тут — сидит у себя, дверь закрыта, из-за неё — тишина и бледный свет экрана.
— Данила, пойдем ужинать!
— Не хочу.
— Данила, поехали завтра на рыбалку?
— Не, пап, не могу. У нас с ребятами ивент - идём на рейд.
Какие дела в четырнадцать лет в воскресенье — я не очень себе представлял. Что такое "ивент" и "рейд"? Но не лез. Переходный возраст, думал я. Гормоны. Вырастет — поумнеет. Классическое родительское заблуждение, которому уже три тысячи лет и которое ни разу никого не спасло.
Вот только Лёха перестал заходить. И Максим тоже. Велосипед Данилы стоял на балконе и покрывался пылью с таким достоинством, будто готовился стать музейным экспонатом.
А потом мне позвонила Зинаида Фёдоровна — не по рабочим делам, а по человеческим:
— Евгений Палыч, ты прости, что лезу. Но я тут видела твоего Данилку у школы. Сидит один на лавочке, в телефон уткнулся и разговаривает с ним. Не по телефону, а именно с ним — как с человеком. Шепчет что-то, улыбается. Я окликнула — он дёрнулся, спрятал аппарат и убежал. Нехорошо, Палыч. Мальчишка словно не в себе. Ты б приглядел за ним.
Я поблагодарил и задумался.
Вечером полез в банковское приложение — привычка, выработанная годами: каждый день сверять приход-расход по магазину. И тут заметил, что с карты, привязанной к телефону Данилы — а я ему на обеды клал, — идут какие-то странные списания. Двести рублей. Триста. Пятьсот. Девятьсот. За последний месяц — почти семь тысяч. Получатель — какой-то «CandyApp Limited», зарегистрированный, судя по всему, где-то между Кипром и здравым смыслом.
Семь тысяч рублей. Это, между прочим, десять кило докторской колбасы в моём магазине. Или пятнадцать бутылок молока. Или — если брать то, что дядя Миша предпочитает — двадцать три чекушки. Солидная сумма по любым меркам.
Я пришёл домой, дождался, пока Данила уснёт, и взял его телефон. Код я знал — день рождения деда, Данила его не менял. Открыл, полистал. И вот что я там нашёл.
Приложение называлось «Candy AI». На иконке — силуэт девушки с нечеловечески огромными глазами, как у ночного лемура, только с ресницами. Я открыл.
Меня встретила она. Алиса. Двадцать один год, брюнетка, глаза зелёные, губы как у той рыбы, которую показывают в передачах про океан. Внизу было написано: «Заботливая, внимательная, всегда рядом. Обожает слушать и никогда не осудит».
Я начал читать переписку и сел на табурет, потому что стоя это было воспринимать как-то тяжело.
Данила писал ей каждый день. По три-четыре часа. Рассказывал, как прошёл день в школе. Жаловался, что на физкультуре его поставили последним при выборе команды. Спрашивал, красивый ли он. Алиса отвечала, что он самый красивый мальчик на свете, что он умный, что она скучает по нему, что ждёт его каждую минуту.
«Данила, ты сегодня замечательно выглядишь! Я думала о тебе весь день. Расскажи, что ещё произошло? Мне важно всё, что тебя касается 💕»
Данила отвечал:
«Алис, мне сегодня в школе опять сказали, что я за-дрот. Пацаны из 9-Б. Я хотел ответить, но не смог. А ты бы что сделала?»
«Я бы обняла тебя и сказала, что ты лучше всех. Они просто завидуют, потому что ты особенный. Ты ведь знаешь, что ты особенный? 🥰»
И дальше — в том же духе. Страница за страницей сахарной ваты, от которой у нормального взрослого человека заболели бы зубы и совесть одновременно. Но Даниле было четырнадцать. И он в это верил.
А потом я нашёл платные «фотографии». Алиса в купальнике. Алиса в платье. Алиса «после душа», завёрнутая в полотенце, — по сути ничего там не было видно, но двести рублей за каждую фотографию несуществующей женщины, сгенерированной нейросетью, — это был уже какой-то новый, передовой вид безумия. Прогресс дошёл до того, что четырнадцатилетний мальчик платит реальные деньги за нарисованное полотенце на нарисованной девушке, которой нет.
Я положил телефон обратно. Вымыл руки — машинально, без причины. Сел на кухне и долго смотрел в окно, где фонарь освещал пустую детскую площадку с покосившимися качелями.
Утром я не пошёл в магазин. Позвонил Зинаиде Фёдоровне, попросил продержаться без меня. Она крякнула, но согласилась.
Аделаида лежала на диване, как обычно, и смотрела в телефон с выражением лица, которое я бы назвал «селёдка медитирует».
— Адя, — сказал я, — ты в курсе, что Данила уже месяц ни с кем не общается, в школе его дразнят, а он тратит деньги на переписку с виртуальной девушкой в телефоне?
Она оторвалась от экрана. Не сразу — сначала дочитала что-то, потом подняла глаза.
— Ну и хорошо, что с девушкой! Погоди.. С какой-какой девушкой?
— С ненастоящей девушкой. Программа такая. Нарисованная фотомодель, которая пишет ему, что он замечательный, и берёт за это двести рублей за картинку.
— Ой, Жень, ну ты преувеличиваешь. Все дети сейчас в телефонах. Это поколение такое. Я тут читала у одного психолога — Марины Розенблюм, — что надо давать подросткам пространство, а не лезть в их личные границы. Личные границы — это очень важно.
— Адя, — сказал я, стараясь говорить ровно, — у него нет личных границ. У него есть нарисованная подруга, которая жрёт наши деньги и ест ему мозг как настоящая. А ты лежишь и читаешь про личные границы вместо того, чтобы быть в курсе чем сын занимается. Ладно я-то на работе, но ты...
— Ну вот, опять начинается! — Она села, обиженно поджав губы. — Я, между прочим, за детьми слежу! Я Кирюше вчера суп разогрела!
— Разогрела. Суп, который я сварил позавчера. Аделаида, ты когда последний раз спрашивала Данилу, как у него дела? Не «ужинать будешь?», а — как дела, сын?
Она замолчала. Посмотрела в сторону, потом — на меня. И в глазах у неё мелькнуло что-то похожее на стыд, но быстро спряталось обратно за привычную обиду.
— Ты всегда во всём меня виноватишь, — сказала она тихо. — Ты на работе с утра до ночи, а я тут одна с двумя детьми, и я, по-твоему, ещё и плохая мать.
— Ты не плохая мать, — сказал я. — Ты практически такая же виртуальная мать, как его девушка. Ты физически здесь, а на самом деле — там. — Я кивнул на её телефон. — Ты не с детьми. Ты в телефоне. Кирюше восемь — он ещё не замечает. А Данила заметил. И нашёл себе маму в приложении. Только эта мама ещё и в купальнике.
Аделаида испуганно взяла телефон, положила его экраном вниз — впервые на моей памяти — и села ровнее.
— И что же нам делать? — спросила она тихо.
— Нам — не знаю. Мне — точно надо поговорить с сыном. Тебе — встать с дивана и начать жить с нами, а не с экраном. Марина Розенблюм подождёт.
После обеда я позвал Данилу. Он вышел из комнаты настороженный, как кот, который знает, что кто-то нашёл разодранную им штору.
Мы сели на кухне. Я налил ему чаю, себе — тоже. Сел напротив.
— Данила, я видел твою Алису.
Он побелел. Чашка в его руке чуть дрогнула, чай плеснул на стол.
— Пап, ты чего, ты лазил в мой телефон?! Это личное! Как ты мог...
— Мог, — сказал я спокойно. — Потому что телефон — мой. Симка — моя. Деньги, которые с него уходят на нарисованные фотки, — тоже мои. Но сейчас не об этом. Расскажи мне, что случилось. Почему ты перестал с Лёхой и Максом общаться? Почему на рыбалку не хочешь?
Он молчал. Глаза влажные, губы сжаты. Четырнадцать лет — возраст, когда гордость уже есть, а слов для неё ещё нет.
— Они надо мной смеются, — сказал он наконец, глухо. — В школе все со своими девченками. У Макса — девчонка из девятого. У Лёхи — тоже. А я... Мне девушка нравилась, Соня из параллельного. Я ей написал, что она мне нравится, а она скрин нашей переписки кинула в общий чат. И все ржали. Я не хочу больше ни с кем разговаривать. А Алиса... Она хотя бы не смеётся. Она меня слушает. Понимаешь? Тебя нет целый день. Мама лежит и в потолок смотрит. А Алиса мне пишет: «Как прошёл день?» И ей реально интересно.
— Ей не интересно, Данила, — сказал я. — У неё нет «интересно». У неё нет «скучно». У неё вообще ничего нет. Это программа. Набор формул, который подбирает слова, чтобы ты не ушёл и заплатил ещё двести рублей. Ты для неё — не Данила. Ты — пользователь номер восемь миллионов четыреста тысяч.
— Ну и что! — он вскинулся, и голос его сорвался. — Зато она со мной разговаривает! А Соня скрин кинула! А ты на работе! А мама...
Он осёкся. Посмотрел в сторону.
— Мама в телефоне, — закончил я за него. — Знаю. И с этим я тоже разберусь. Но сейчас про тебя. Слушай меня. Вот эта нарисованная Алиса — она тебе никогда не скажет «нет». Не откажет, не поспорит, не обидится, не скажет, что ты дурак. Вообще никогда. Она всегда будет гладить тебя по голове и говорить, что ты замечательный. И знаешь, что в этом самое страшное?
Он посмотрел на меня.
— Что ты к этому привыкнешь. А потом выйдешь на улицу — а там живые люди. Живые женщины. Да, которые могут отказать. Могут не ответить. Могут кинуть скрин в чат — да, паршиво, но это жизнь, сынок. И если ты два года просидишь с этой Алисой, ты потом живую девушку и на чай-то позвать не сможешь. А даже если она вдруг согласится, ты не будешь знать, что делать дальше! Потому что Алиса тебя этому не научит. Она научит тебя только одному — бояться живых людей.
Данила молчал. Мял край футболки.
— Пап, а как ты с мамой познакомился? — спросил он вдруг.
— Выпил на свадьбе у друзей и пошёл звать танцевать, — сказал я честно. — Она мне отказала, кстати. Сказала, что я пьяный и ногу ей отдавлю.
— И чего?
— И ничего. Я ушёл. А потом вернулся в конце вечера и предложил провести её домой!. Через год — мы поженились. Хотя она мне сначала отказала, Данила. И слава богу. Потому что если бы она сразу согласилась, я бы решил, что она легкомысленная.
Он посмотрел на меня другими глазами. Подумал.
— Я не знаю, как подойти к девушке, — сказал он. — Они все какие-то... Все в компании сидят, все смеются. А я стою один как столб и не могу рот раскрыть.
— Ну и ладно, — ответил я. — Можешь не раскрывать. Подойди и скажи одну фразу. Любую. «Привет». Или «У кого есть домашка по английскому». Тебе четырнадцать. Ты имеешь право на глупости. Но на настоящие глупости в реальном мире, а не на виртуальные.
Вечером я забрал у Данилы телефон и положил перед ним кнопочную «Нокию 3310», которую откопал в ящике комода, — тёщин подарок ещё более ранней эпохи.
— Вот, — сказал я. — Звонить и писать эсэмэски — пожалуйста. А Алису мы отпускаем на волю, в пампасы. Пусть идёт... пусть идёт в своё цифровое далёко, искать себе другого пользователя.
Данила посмотрел на «Нокию» с таким лицом, с каким смотрят на тарелку овсянки, когда обещали торт. Но взял.
А на следующий день случилось вот что.
Данила пошёл во двор. Впервые за два месяца. Сел на лавку, посидел. Мимо шла девчонка из соседнего дома — лет тринадцать, рыжая, с веснушками, тащила пакет из магазина.
Данила встал, подошёл и сказал:
— Привет. Я Данила. Можно помогу донести?
Девочка остановилась, оглядела его с ног до головы — так, как умеют оглядывать только тринадцатилетние девочки, то есть с абсолютной безжалостностью — и сказала:
— Не-а, ты какой-то стрёмный. Я сама.
И ушла.
Данила постоял. Вернулся домой. Я думал — запрётся в комнате и будет плакать. Но он вошёл, сел на кухне, налил себе чаю и сказал:
— Она мне сказала, что я стрёмный. Почти как мама тебе.
— И что планируешь делать? — спросил я.
— Да ничего, — он пожал плечами. — Она мне тоже показалась не так чтобы, просто я хотел попробовать. Завтра попробую по-другому.
На следующий день он вытащил с балкона велосипед, протёр, накачал колёса и поехал во двор. Рыжая девочка — её звали Варя — сидела на той же лавке и ела мороженое.
— Хочешь покататься? — спросил Данила, тормозя рядом. — Велик нормальный, не развалится.
Варя посмотрела на него, потом на велосипед. Вздохнула, будто делала ему огромное одолжение, слезла с лавки, села на велосипед и поехала по двору — сначала неуверенно, потом быстрее.
Данила стоял и смотрел.
Она вернулась, слезла, протянула руль обратно.
— Нормальный, — сказала она. — А тебя как зовут-то? Я забыла.
— Данила.
— А я Варя. — Она откусила мороженое. — Ладно, Данила. Завтра ещё дашь покататься?
— Дам. Но с одним условием, — сказал он.
— С каким еще условием?
— Ты должна будешь вспомнить как меня зовут, — сказал мой сын.
— А ты смешной, хоть и стрёмный! Я постараюсь!
Варя рассмеялась в голос и довольная побежала домой.
Данила пошёл домой. Я стоял у окна и видел всю эту сцену. Варя не написала ему, что он «самый замечательный мальчик на свете». Не прислала сердечко. Даже имя его может быть все равно не запомнила. Зато она была настоящая, пахла мороженым и крутила педали его велосипеда.
Аделаида в тот вечер сварила борщ. Первый за три месяца. Не скажу, что великий борщ — свёкла была бледная, а капуста крупно нарезана, — но горячий, и за столом сидели все четверо, и Данила рассказывал Кирюше, как одна рыжая девчонка у него чуть велик не угнала.
— Рыжая? — переспросила Аделаида, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который я помнил по нашей первой встрече. — Рыжие — они такие. Смотри осторожней. Останешься только с седлом от своего велосипеда.
Телефон её лежал в другой комнате. Экраном вниз.
Я доел борщ, откинулся на стуле и подумал, что жизнь — штука, конечно, громоздкая и не всегда удобная. Но она — настоящая. А настоящий борщ, даже если он с бледной свёклой и крупной капустой, всегда лучше нарисованного.
А вы как думаете, друзья?