Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», подперев суховатой ладонью подбородок античного, как ему казалось, изгиба. Его взор, затуманенный дымкой высокого интеллектуального томления, скользил по витрине.
Казалось, он пребывает в тех эмпиреях, где Сократ встречается с Гегелем, чтобы обсудить несовершенство феноменологического духа. На нем был крахмальный воротничок, столь острый, что он мог бы разрезать пополам любую пошлую мысль еще на подлете к сознанию.
Перед ним на мраморном столике лежал чертеж графика, оставленный кем-то из студентов-инженеров. Платон Пантелеймонович задумчиво коснулся пальцем ломаной линии.
– Интерполяция, – прошептал он, и голос его прозвучал как виолончель в пустом соборе. – Какое возвышенное стремление человеческого разума к целостности. Ведь что есть интерполяция в своей сути? Это способ нахождения промежуточных значений величины по имеющемуся дискретному набору известных значений. Мы берем две точки, две твердыни сущего, и между ними, в этой зияющей пустоте неизвестности, прокладываем мост функции – линейной ли, полиномиальной ли... Это же чистая поэзия восстановления утраченного! Если у нас есть данные на понедельник и среду, мы, используя метод Лагранжа или Ньютона, вычисляем то, что было скрыто от нас во вторник. Мы заполняем лакуны бытия, господа, мы воссоздаем непрерывность там, где природа оставила лишь обрывки.
В этот момент за соседний столик приземлилась пышная дама, чье платье в горошек так туго обтягивало формы, что пуговицы молили о пощаде. Она с грохотом уронила сумочку, и из нее выкатился круглый флакончик духов.
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его левый глаз мелко задергался, а воротничок как будто стал теснее.
– Да... – продолжал он, но голос уже дал петуха, переходя в вязкое шипение. – Интерполяция. Вот смотрю я на этот график и понимаю: жизнь – это же сплошные точки входа. Берешь ты, к примеру, бабу. Спереди у нее, допустим, точка А, сзади – точка Б. И вот все, что между ними, в этой темной, неописанной математикой пропасти, требует немедленной, мать ее, аппроксимации. Ты ж не можешь просто смотреть на фасад, тебе надо вычислить кривизну изгиба в самый критический момент, когда она нагибается за этим своим флаконом.
Он подался вперед, обдавая несчастный график горячим дыханием.
– Какая там линейная функция, помилуйте! Тут нужен сплайн-метод, чтоб каждый бугорок, каждую складку на ее мощной корме просчитать до миллиметра. Мы ж ищем промежуточное значение! А где оно у нее, это значение? В самом центре, в эпицентре этой мясистой геометрии, где графики сходятся в одну потную, липкую бесконечность. Ты строишь многочлен Ньютона, и чем выше степень этого многочлена, тем глубже ты вгрызаешься в суть этой бабищи. Она думает – духами пахнет, а я вижу – погрешность вычисления! Мне нужно втиснуться в этот интервал, заполнить собой каждую пустоту между ее коленями и локтями, чтоб никакая сука-переменная не проскочила мимо моего метода тыка!
Платон Пантелеймонович уже почти лежал на столе, его галстук попал в остатки кофейной гущи, а пальцы судорожно скрючились, имитируя захват невидимых полушарий.
– Вот она, истинная наука! – прохрипел он, вперившись в декольте дамы. – Вставить свой аргумент в ее функцию так, чтоб производная брызнула во все стороны! Интерполировать до полного изнеможения, до обнуления всех знаменателей!
Дама, почуяв неладное, быстро схватила сумку и почти выбежала из кофейни. Платон Пантелеймонович тяжело откинулся на спинку стула, вытер пот со лба испачканным в кофе платком и снова принял вид сурового мыслителя.
– Да, – устало произнес он в пустоту. – Наука – это тяжелый крест. Не каждому дано постичь глубину промежуточного значения.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.