— Алла Викторовна?
Я в этот момент стояла у плиты и пыталась одной рукой помешать гречку, другой отогнать кота от пакета с куриной печенью. Кот, между прочим, был уверен, что печень купили именно ему, а не людям на ужин.
— Да, слушаю, — сказала я, прижимая телефон плечом к уху.
— Старший лейтенант Кузнецов. Вам удобно говорить?
Вот есть такие фразы, после которых у нормальной женщины сразу внутри все падает куда-то под тапочки. Особенно если весь предыдущий день прошел как всегда, но к вечеру выжал меня досуха, а дома муж спрашивает: "А хлеб есть?" так, будто хлеб сам обязан появляться в квартире.
— А что случилось? — спросила я и выключила газ. На всякий случай. Гречка, конечно, не виновата, но мало ли.
— Вы проходите свидетелем по одному заявлению. Гражданин Громов Павел Сергеевич указал, что вы можете подтвердить его слова.
Я сначала даже не поняла, кто такой гражданин Громов. Потом дошло.
Пашка.
Мой племянник.
Сын моей младшей сестры Ларисы, взрослый уже парень с честными глазами и трудовой биографией такой извилистой, что по ней можно было бы водить экскурсии.
— Простите, какие слова? — спросила я.
— Что вечером пятнадцатого числа он после смены заезжал к вам. И что вы видели у него в машине коробки со склада.
Я посмотрела на кота. Кот посмотрел на меня. В его глазах было больше понимания, чем у некоторых родственников.
— Я пятнадцатого числа была дома, — сказала я. — У меня в тот день стиральная машина текла. Я с тазиком бегала. Он ко мне не приезжал. Какие коробки?
В трубке повисла пауза. Не страшная, но такая канцелярская. Когда человек на другом конце что-то записывает и одновременно думает, что семья это неисчерпаемый источник рабочих сложностей.
— То есть показания гражданина Громова вы не подтверждаете?
— Я их впервые слышу.
— Вам нужно будет подъехать для объяснения.
Я села на табуретку. Табуретка скрипнула так жалобно, будто ее тоже вызвали в полицию.
Вся эта история началась примерно за две недели до звонка. Лариса позвонила мне в воскресенье утром, когда я только достала из духовки сырники. Я редко их пеку, потому что после сорока пяти лет творог почему-то покупается чаще для совести, чем для еды. Но тут настроение было домашнее, теплое: дождик по подоконнику, чайник шумит, муж в комнате ищет пульт, который лежит у него под локтем.
— Аллочка, ты дома? — голос у сестры был такой ласковый, что я сразу напряглась.
Лариса ласково говорила только в двух случаях: если хотела занять денег или пристроить своего Пашку.
— Дома. Что случилось?
— Да ничего страшного. Ты только не начинай сразу.
Вот после этих слов любая взрослая женщина имеет полное право начать сразу.
— Ларис, говори.
— Пашка работу ищет.
Я закрыла глаза.
Пашка работу искал регулярно. Иногда даже находил. Но работа, как выяснялось, была к нему недостаточно бережна. То начальник "давил", то график "нечеловеческий", то коллектив ему не подходил, хотя в мое время про работу спрашивали иначе: платят, не хамят, и ладно.
— И что?
— У тебя же знакомая на складе работает. Ну эта… Нина Петровна. Ты с ней в бухгалтерии раньше сидела.
— Она сейчас кладовщица, — сказала я. — И там дисциплина.
— Вот и хорошо! Ему дисциплина как раз нужна.
Я молчала. В кухне пахло сырниками, мокрой улицей и неприятным предчувствием.
— Алл, — Лариса вздохнула уже по-настоящему. — Ну помоги. Он парень не плохой. Просто его никто нормально не направлял.
Я хотела сказать, что Пашку направляли уже всей семьей и даже посторонние люди успели поучаствовать. Но промолчала.
Потому что сестра.
Потому что семья.
Потому что у Ларисы голос был уставший, а я знала: если не помогу, потом сама же буду переживать. Есть у нас, женщин, такая вредная привычка: отвечать за чужих взрослых детей, будто они у нас в сумке лежат вместе с ключами и скидочной картой.
Я позвонила Нине Петровне.
— Нин, привет. Не вовремя?
— Вовремя только пенсия приходит, — ответила она. — Что у тебя?
Я объяснила.
Нина Петровна слушала, кряхтела, чем-то звякала. Наверное, чашкой. Она была женщина крепкая, с короткой стрижкой и таким взглядом, что у нее даже просроченная накладная начинала краснеть.
— Племянник, говоришь?
— Племянник.
— Работать будет?
— Обещает.
— Они все обещают. Ладно, пусть придет во вторник. Только, Алла, я тебя предупредила: если начнет чудить, я его выведу за ворота без семейных песен.
— Да конечно, Нин.
Я тогда еще подумала: какая я молодец. Помогла человеку. Сестре легче, мальчику шанс, Нине Петровне рабочие руки. Всем хорошо, только сырники остывают.
Во вторник Пашка явился ко мне вечером, чтобы "поблагодарить". В руках держал торт из ближайшего магазина, помятый с одного боку.
— Теть Алл, спасибо тебе, — сказал он, снимая кроссовки в прихожей. — Ты меня реально выручила.
— Пашка, только работай нормально.
— Да я вообще настроен серьезно.
Он говорил это так уверенно, что я почти поверила. Ну как почти. На семьдесят процентов поверила, на тридцать оставила место жизненному опыту.
Муж мой, Сергей, потом на кухне сказал:
— Ты опять ввязалась.
— Не ввязалась, а помогла.
— Угу. Ты когда помогаешь Ларисиным, у нас потом почему-то то деньги пропадают, то настроение.
— Сереж, не начинай.
Он пожал плечами и полез за вареньем.
— Я не начинаю. Я уже финал видел.
Иногда мужья бывают неприятно правы. Но признавать это сразу нельзя, иначе они привыкают.
Первые дни все шло тихо. Нина Петровна даже написала мне: "Твой пока держится. Опоздал один раз на семь минут, но хоть не спорил". Для Пашки это было почти производственной грамотой.
Потом он сам позвонил.
— Теть Алл, слушай, ты же у Нины Петровны авторитет?
— Допустим.
— Скажи ей, чтобы она меня на погрузку не ставила каждый день. У меня спина.
— Какая спина, Пашка? Тебе двадцать пять.
— Так она же не спрашивает паспорт, когда болит.
Я потерла переносицу.
— Ты устроился на склад. Там иногда носят коробки.
— Я понимаю. Но можно же по-человечески.
— По-человечески это приходить вовремя, делать что сказали и не звонить тете по каждому чиху.
Он обиделся. Я это услышала по молчанию. У Ларисы в семье молчание всегда было громче крика.
— Ладно, понял, — сказал он и отключился.
К середине второй недели позвонила Нина Петровна.
— Алла, твой племянник у нас артист.
— Что опять?
— Сначала сказал, что ему нельзя поднимать тяжелое. Потом я поставила его сверять коробки по накладной. Через час он потерял сканер.
— Как потерял?
— Вот так. Был сканер, стал философский вопрос.
Я зажмурилась.
— Нашли?
— Нашли. В коробке с чайниками. Он говорит, случайно положил.
— Нин, прости.
— Мне твои извинения вместо сканера не нужны. Ты просто ему скажи, чтобы не изображал из себя жертву капитализма. Тут склад, не пансионат.
Я сказала. Пашка слушал, вздыхал, потом выдал:
— Вы все просто заранее решили, что я плохой.
— Пашка, никто не решил. Ты сам нам материал приносишь.
— Я стараюсь.
— Старайся тише.
И вот пятнадцатого числа, того самого, когда потом всплыло мое имя, у меня потекла стиральная машина. День был липкий, серый, как старая тряпка. Я пришла с работы, сняла сапоги, зашла в ванную и увидела на полу воду. Не море, конечно, но маленький домашний залив уже намечался.
Сергей возился под машинкой, ругался без слов. Это особый мужской талант. Я крутилась возле машинки с тазиком, тряпкой и плохими предчувствиями. В девять вечера мы сидели на кухне, ели макароны с сосисками и пахли сыростью.
— Романтика, — сказал Сергей.
— Молчи, а то разведусь и заберу тазик.
Мы даже посмеялись.
Про Пашку я в тот вечер не думала. Ни про склад. Ни про коробки. Ни про то, что где-то в городе мой племянник уже сочиняет пьесу, в которой мне досталась роль свидетельницы без репетиций.
Через несколько дней, когда мне позвонили из полиции, я первым делом набрала Пашку. Он не ответил. Второй раз не ответил. Третий сбросил.
Тут во мне проснулась не тетя, а бухгалтер с двадцатилетним стажем. Та самая, которая может найти недостачу в три рубля восемьдесят копеек и испортить всем пятницу.
Я написала: "Павел, если ты сейчас не перезвонишь, я сама приеду к твоей матери и буду говорить громко".
Перезвонил через минуту.
— Теть Алл, привет. А что случилось?
— Ты меня свидетелем назвал?
Молчание.
— Каким свидетелем?
— Не делай из меня дурочку. Мне звонили из полиции.
Он зашуршал чем-то. Видимо, отходил от кого-то или прятался. Очень взрослое поведение, ничего не скажешь.
— Теть Алл, там просто недоразумение.
— Конечно. У нас в семье все неприятности сначала называются недоразумением. Потом выясняется, что кто-то кому-то соврал.
— Я не соврал.
— Тогда объясни.
Он вздохнул.
— На складе коробки пропали.
— Какие коробки?
— Ну… с техникой. Мелкой. Наушники там, зарядки.
— И при чем тут ты?
— Я был на смене.
— И при чем тут я?
— Я сказал, что после смены заехал к тебе.
— Ты не заезжал.
— Ну я собирался!
Я даже встала. Не потому что нужно было, а потому что сидя такую логику слушать невозможно.
— Павел, ты понимаешь разницу между "заехал" и "собирался"?
— Теть Алл, ну не придирайся к словам.
— Это полиция, а не сочинение в третьем классе!
— Я просто думал, ты подтвердишь, что я нормальный.
Вот тут я замолчала.
С одной стороны, фраза глупая. С другой, такая знакомая. "Ты же подтвердишь". "Ты же скажешь". "Ты же поможешь". Как будто родной человек это не человек, а печать в кармане: достал, шлепнул, и документ готов.
— Пашка, — сказала я уже тише. — Я могу подтвердить только правду.
— Теть Алл, ну ты чего? Я же не украл.
— Тогда зачем врешь?
Он опять замолчал.
— Там один парень со склада попросил меня вынести коробки к машине, будто Нина Петровна в курсе, а потом я испугался.
— Кто парень?
— Санька. Он на складе давно.
— Фамилия?
— Не знаю.
— Ты вынес коробки неизвестному Саньке и решил, что я должна подтвердить, будто ты потом был у меня и я видела эти коробки у тебя в машине?
— Ну я думал, ты на моей стороне.
Слова вроде обычные, а меня будто кипятком обдало. Потому что быть на стороне близкого это одно. А прикрывать его выдумки совсем другое. Мы часто путаем. Особенно когда речь о родне.
Я сказала:
— Я на твоей стороне, если ты говоришь правду. А если ты меня вписываешь в свою ложь, ты не сторону ищешь, а ширму.
Он фыркнул.
— Понятно. Все против меня.
— Нет, Пашка. Просто сегодня я не буду за тебя взрослой.
Я отключилась и долго стояла посреди кухни. Гречка остыла. Кот все-таки добрался до пакета, но только когтем, за что был вынесен из кухни с позором. Сергей пришел из комнаты, посмотрел на меня.
— Что?
— Наш мальчик устроил театр.
— Я куплю семечки?
— Сереж.
— Молчу.
Но не молчал, конечно. Сел рядом, выслушал. У него лицо стало серьезным.
— Поедешь объяснение давать?
— Поеду.
— Правду скажешь?
— А что еще?
Он кивнул.
— Тогда я с тобой.
— Зачем?
— Потому что ты сейчас храбрая, а в коридоре начнешь думать про Ларису, про мальчика, про "ну он же не со зла". Я рядом посижу и буду молчать укоризненно.
Вот за это я Сергея и люблю. Он может сказать неловко, но попасть точно.
На следующий день я отпросилась с работы. Начальнице сказала, что семейные обстоятельства. Она посмотрела поверх очков и спросила:
— Опять племянник?
У нас маленький коллектив. Там даже чайник знает, у кого какие родственники.
В отделе полиции пахло бумагой, пылью и дешевым кофе из автомата. На стене висел календарь с видом на березы, у окна сидела женщина в пуховике и что-то тихо объясняла мужчине в форме. Все было не как в сериалах: обычная усталая канцелярская тишина.
Старший лейтенант Кузнецов оказался молодым мужчиной с аккуратной бородой и спокойными глазами.
Я дала объяснение. Сергей подтвердил мои слова. Даже чек от вызова мастера в телефоне нашелся. Вот что значит семейная бухгалтерия: все сохраняю, даже когда сама не знаю зачем.
Кузнецов записывал. Я смотрела на ручку в его пальцах и чувствовала, как внутри вместо страха поднимается злость. Не на людей вокруг и даже не на эти несчастные коробки, а на то, что взрослый человек, мой родной племянник, так легко положил мое имя на стол, будто это салфетка.
Когда мы вышли, на улице моросил дождь. Сергей раскрыл зонт, который давно просился на пенсию: одна спица торчала, как недовольная мысль.
— Давай зайдем в кафе, — сказал он.
— В какое кафе? Мне на работу.
— На двадцать минут. У тебя вид, будто ты сейчас кого-нибудь уволишь из родственников.
Мы зашли в маленькую пекарню возле остановки. Там пахло корицей и свежим тестом. Я взяла чай и булочку с яблоком. Сидела у окна, смотрела, как люди перебегают через лужи, и думала, как теперь разговаривать с Ларисой: она наверняка уже знала про полицию, но могла не знать, что Пашка вписал туда меня.
— О чем задумалась? — спросил Сергей.
— Да так. О том, что она приедет вечером.
Он усмехнулся.
— Думаешь?
— Знаю.
Вечером к нам приехала Лариса.
Я знала, что приедет. Сестры такие вещи чувствуют еще до звонка в дверь.
Она вошла в кухню без обычной своей бойкости. Сняла платок, положила сумку на стул. Лицо у нее было серое.
— Алл, ты правда сказала, что он у тебя не был?
— Правда.
— А если его теперь обвинят?
— Ларис, если он не виноват, ему надо говорить, кто этот Санька. Если виноват, тем более.
— Он же испугался.
— И поэтому подставил меня?
Лариса села. Я поставила чайник. В такие моменты чайник нужен не для чая, а чтобы было чем занять руки.
— Он дурак, — сказала она тихо.
— Не спорю.
— Но он мой сын.
— А я твоя сестра.
Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но еще и обида. Мол, как ты можешь быть такой жесткой. А я вдруг поняла, что совсем не хочу оправдываться. Не хочу доказывать, что я хорошая тетя, хорошая сестра, хороший человек.
— Ларис, — сказала я, — я уже сделала свою часть: попросила Нину Петровну и устроила его на работу. Дальше он сам должен объяснять, что делал на смене и с кем таскал коробки.
Она заплакала. Тихо, некрасиво, по-настоящему. Я дала ей салфетку.
— Ты думаешь, мне легко? — спросила она. — Я устала за ним бегать. С детства: то дневник спрятал, то деньги потерял, то работу бросил. Все думаю, ну еще раз помогу, и он одумается.
— Я тоже так думала.
— И что теперь?
— Теперь пусть сам рассказывает правду.
Мы сидели на кухне долго. Чай остыл. Сергей ушел в комнату, деликатно включил телевизор погромче, хотя обычно у нас от его деликатности только кружки дрожат.
Потом Лариса позвонила Пашке при мне.
— Павел, — сказала она таким голосом, каким матери говорят уже не детям, а взрослым мужчинам, которые все еще хотят быть детьми. — Завтра ты идешь и рассказываешь все как было. Фамилию узнаешь, камеры просишь посмотреть, что хочешь делаешь. Но тетю Аллу больше не трогаешь. Понял?
Я не слышала, что он ответил. Но Лариса побледнела, потом сказала:
— Нет. Завтра к Кузнецову. Сам. Все.
И отключилась.
— Дожила, — прошептала она. — Сыну сказала "все".
— Иногда это самое материнское слово, — ответила я.
На следующий день Нина Петровна позвонила мне сама. Голос у нее был сухой, рабочий, такой у нее появлялся, когда на складе кто-то пытался объяснить недостачу лунным календарем.
— Алла, твой все-таки пришел, — сказала она.
— Рассказал?
— Рассказал. Теперь камеры смотрят и этого Саньку ищут по фамилии. Ты пока не расслабляйся, но уже похоже, что клубок размотается.
Только после всего этого история с коробками оказалась глупее, чем мы все успели вообразить. Никакой большой кражи века там не было. Тот самый Санька, фамилия его оказалась Сафонов, втянул Пашку в историю с коробками под видом возврата поставщику. Пашка поверил ему без вопроса к Нине Петровне, а коробки потом нашли в гараже у знакомого Сафонова. Тот уверял, что "хотел вернуть", но это уже была не наша семейная комедия.
Пашку, насколько я поняла, по делу долго трясли как свидетеля и участника этой нелепой цепочки. С работы его, конечно, попросили. Нина Петровна позвонила мне отдельно.
— Алла, ты на меня не обижайся.
— Нин, за что?
— Ну племянника твоего выгнали.
— Я бы на твоем месте еще раньше выгнала.
Она хмыкнула.
— Нормальная ты женщина. Только добрая сверх меры.
— Уже лечусь.
— Лечись, лечись. Болезнь распространенная.
Через неделю Пашка пришел ко мне. Без торта. И правильно, потому что тортом такие вещи не замазываются.
Стоял в прихожей, мял шапку.
— Теть Алл, я извиниться.
— Проходи.
Он сел на кухне. Взрослый парень, плечи широкие, а вид как у школьника перед родительским собранием.
— Мамка со мной второй день почти не разговаривает.
— Значит, у нее появился шанс отдохнуть.
Он неожиданно усмехнулся. И я тоже. Смех вышел кривой, но живой.
— Я устроился грузчиком на рынок, — сказал он. — Сам. Без звонков.
— Надолго?
— Не знаю. Но попробую.
— Вот это честный ответ.
Я налила ему чай. Печенье поставила. Не потому что все забыла. Не забыла. Просто человек пришел извиниться, а у нас в семье за пустым столом даже ругаться неудобно.
— И еще. Мое имя без спроса никуда не вставлять. Я тебе не бесплатное приложение к биографии.
Он опять кивнул.
С тех пор прошло несколько месяцев. Пашка на рынке продержался дольше, чем мы ожидали. Потом перешел в доставку мебели, там хотя бы честно: если шкаф тяжелый, он тяжелый для всех, а не лично против Павла Сергеевича.
Лариса стала реже звонить с просьбами и чаще просто так. Сначала было неловко, потом привыкли. Недавно она пришла ко мне с мукой, яблоками и сказала:
— Помнишь, ты раньше пироги пекла? Научи меня тот, с корицей.
Мы пекли вечером. Кухня была вся в муке, Сергей ворчал, что в доме опять женский клуб, кот сидел под столом и ждал, когда судьба уронит ему кусочек теста.
И я вдруг поймала себя на странном спокойствии.
Не на счастье из кино, нет. У нас все было по-прежнему: обычные заботы, Ларисины тревоги и моя привычка хвататься за чужие беды.
Но что-то изменилось.
Даже гречка с тех пор у меня не пригорает. Хотя это, возможно, уже не воспитательный эффект, а просто я стала выключать газ вовремя.