Поезд дёрнулся и пошёл. Геннадий Петрович не успел поправить подушку, и она съехала к стенке, прижавшись к холодной обшивке вагона.
Он ехал в Саратов. Не по делу, не к родственникам. Просто решил. Утром встал, посмотрел на календарь и купил билет на вечерний поезд. Жена Клавдия умерла три года назад, сын жил в Новосибирске и звонил по воскресеньям, коротко и деловито, как звонят в поликлинику уточнить расписание. Дома было тихо, и тишина эта за последний год стала не привычной, а давящей. Как потолок, который чуть-чуть просел.
В купе, кроме него, ехала женщина средних лет с дочкой-подростком. Девочка сразу залезла на верхнюю полку и уткнулась в телефон. Женщина извинилась за неё зачем-то, разложила на столике пакет с бутербродами и предложила Геннадию Петровичу варёное яйцо.
– Спасибо, я не голоден.
– Ну как хотите. Они домашние, свежие.
Он кивнул и отвернулся к окну. За стеклом ползли пригороды, бетонные заборы, тёмные огороды, бельё на верёвках. Потом пригороды кончились и пошла степь, уже почти чёрная в закатном свете.
Геннадий Петрович снял ботинки, аккуратно поставил их под полку, лёг и натянул одеяло до подбородка. Вагон покачивался. Стук колёс на стыках был ровный, без рывков, и от этого ровного стука стало почему-то тоскливо.
Он не мог уснуть.
Примерно в полночь захотелось пить. Горло пересохло, и он откашлялся тихо, чтобы не разбудить соседей. Бутылку воды он забыл купить на перроне, а чай не заказал, потому что не любил чай в поездах. Раньше любил, а потом перестал. Клавдия всегда брала с собой термос, и чай из термоса был другим, правильным. Без термоса весь ритуал потерял смысл.
Геннадий Петрович сел, нашарил тапочки и вышел в коридор.
Вагон спал. Храп из ближнего купе, бормотание чьего-то радио. В коридоре горела одна лампа над служебным купе. Дверь была приоткрыта, внутри сидела проводница и что-то записывала в тетрадь.
Он постучал.
– Извините. Можно воды?
Проводница подняла голову. Молодая, лет тридцати, может чуть старше. Тёмные волосы, убранные в короткий хвост. Лицо усталое, но глаза внимательные, без раздражения. На столике стоял подстаканник с недопитым чаем и раскрытая книжка корешком вверх.
– Сейчас принесу. Вам в стакане или бутылку?
– В стакане, если можно.
Она встала, достала из-под столика бутылку, налила в гранёный стакан и протянула ему. Стакан был тёплый.
– Спасибо.
– Не за что. Спокойной ночи.
Геннадий Петрович хотел уйти, но задержался. Что-то в её лице показалось знакомым. Не конкретная черта, не нос и не глаза, а общее выражение. Так бывает, когда видишь человека и не можешь вспомнить, где встречал. Мозг уже зацепился, а память ещё не подтянулась.
– Простите, а вы откуда родом?
Проводница посмотрела на него спокойно.
– Из Балашова.
Балашов. Геннадий Петрович почувствовал, как что-то шевельнулось в груди, но мягко, без тревоги. Просто узнавание на дальней дистанции.
– Понятно. Спокойной ночи.
Он вернулся в купе, выпил воду мелкими глотками и поставил стакан на столик. Лёг. Закрыл глаза.
Балашов. Это слово не отпускало.
В Балашове жил Колька Дёмин. Школьный друг. Они сидели за одной партой с пятого по десятый класс, потом Геннадий уехал в Пензу учиться на инженера, а Колька остался. Писали друг другу первые два года, потом реже, потом перестали. В девяностые Геннадий Петрович пытался найти его через общих знакомых, но никто не знал точно. Кто-то сказал, что Колька работал на мебельной фабрике, кто-то, что уехал на север, кто-то, что болел. Концы терялись, и он перестал искать. Не потому что забыл. Просто жизнь так устроена: человек не исчезает за один день, он уходит по миллиметру, пока расстояние не становится непреодолимым.
Геннадий Петрович заснул только под утро.
Проснулся от запаха кофе. Соседка уже сидела внизу, пила растворимый из пластикового стаканчика. Дочка спала наверху, свесив руку.
– Доброе утро, – сказала женщина.
– Доброе.
Он умылся, переоделся в чистую рубашку, причесался. Посмотрел в зеркало над раковиной. Лицо серое, мешки под глазами. Семьдесят два года. Не старик ещё, но уже не тот, кто мог ехать в поезде ночь и утром выглядеть бодрым.
В коридоре он снова увидел проводницу. Она шла с подносом, разнося чай тем, кто заказывал с вечера. Прошла мимо, улыбнулась коротко. Геннадий Петрович остановил её.
– Простите, можно спросить?
Она остановилась, подняв поднос чуть выше.
– Конечно.
– Ваша фамилия случайно не Дёмина?
Проводница медленно опустила поднос.
– Дёмина, – сказала она. – По отцу.
Геннадий Петрович почувствовал, как задрожала рука, и опёрся о стенку вагона. Не от слабости. От того, что мир вдруг стянулся в одну точку.
– Николай Дёмин из Балашова. Работал на мебельной фабрике.
– Да, – сказала она. – Это мой отец.
Она смотрела на него без удивления. Просто ждала.
– Я учился с ним в школе, – сказал Геннадий Петрович. – Мы сидели за одной партой. Геннадий Суриков, может он рассказывал.
Проводница поставила поднос на откидной столик у стены. Выпрямилась.
– Суриков. Подождите. Он вас Генкой звал?
– Генкой, да.
– Он про вас рассказывал. Много раз.
Она сказала это ровным голосом, без улыбки, но и без тяжести. Как говорят о чём-то привычном, что давно перестало удивлять, но не перестало быть важным.
– Как он? – спросил Геннадий Петрович.
Проводница не ответила сразу. Поправила стакан на подносе, который начал съезжать от вибрации.
– Он умер четыре года назад.
Геннадий Петрович кивнул. Он почему-то ожидал именно этого. Не знал, но ожидал. Возраст такой, что каждое имя из прошлого уже может оказаться завершённым.
– Мне жаль.
– Он болел долго. Последний год почти не выходил. Но голова работала, и он много вспоминал. Про школу, про двор, про то, как вы ходили на речку.
– На Хопёр, – сказал Геннадий Петрович. – Мы ловили раков. Колька всегда заходил глубже, чем нужно, и потом мёрз.
Проводница чуть улыбнулась.
– Он и потом всегда мёрз. Мама говорила, он в августе ходил в свитере.
Они стояли в коридоре, и мимо них протискивались пассажиры с полотенцами и зубными щётками. Утренний поезд. Очередь в туалет. Запах растворимого кофе и влажных полотенец.
– Меня Нина зовут, – сказала проводница.
– Нина Николаевна.
– Просто Нина.
Она посмотрела на него и вдруг спросила:
– Вы давно его не видели?
Геннадий Петрович не стал считать. Он знал.
– Сорок шесть лет.
Нина не вздрогнула, не охнула. Она работала проводницей, видела много людей и, наверное, слышала много историй. Но она посмотрела на него так, как смотрят, когда узнают что-то, что проясняет старый непонятный факт.
– Он про вас говорил: Генка уехал и больше не появился. Не обижался. Просто повторял.
Геннадий Петрович сглотнул. В горле стало сухо, как ночью, только теперь стакан воды бы не помог.
– Я искал его. В девяностые пытался через знакомых. Но тогда всё было сложно, переезды, телефоны менялись.
– Он тоже вас искал, – сказала Нина. – В двухтысячных завёл «Одноклассники», просил меня помочь. Мы вас не нашли.
– Я не зарегистрирован.
– Вот.
Она сказала «вот» и замолчала. В этом «вот» было всё: и объяснение, и ненужность объяснения, и спокойная констатация того, как устроены потери между людьми.
Поезд остановился на маленькой станции. За окном был перрон, бабка с ведром яблок, столб с расписанием, которое выцвело до нечитаемости. Три минуты стоянка.
– Я сейчас вернусь, – сказала Нина. – Мне надо проверить выход.
Она ушла, и Геннадий Петрович остался стоять в коридоре, глядя в окно. Бабка с яблоками разговаривала с кем-то невидимым за столбом. Жестикулировала одной рукой, второй придерживала ведро.
Колька Дёмин. Рыжий, длинный, с оттопыренными ушами. В девятом классе влюбился в Таню Зубову и целую четверть не мог нормально отвечать у доски. Геннадий тогда подсказывал ему по математике, не из благородства, а просто потому что так было. Друг. Слово, которое в семнадцать лет не требует объяснений.
А потом он уехал. И не вернулся. Не потому что не хотел. Потому что каждый год казалось, что в следующем будет удобнее. Сначала учёба, потом работа, потом женился, потом сын родился, потом переехали, потом снова работа. Годы складывались в десятилетия, и каждый следующий делал возвращение чуть менее реальным.
Нина вернулась через десять минут. Подошла, держа в руках фотографию в потёртой рамке. Небольшую, квадратную. Протянула ему.
– Это я ношу с собой. Мамина привычка, она всегда говорила: в дорогу бери фотографию родных.
На снимке был мужчина лет пятидесяти, полноватый, в клетчатой рубашке. Стоял у забора, щурился от солнца. За ним виднелся сад, яблони. Рыжина волос ушла, но уши остались те же. И щурился он точно так же, как в школе, когда не мог прочитать с доски.
– Это он, – сказал Геннадий Петрович.
– Две тысячи десятый примерно. Маме кто-то подарил цифровой фотоаппарат, и она всех фотографировала.
Он держал снимок и смотрел на человека, которого знал когда-то лучше, чем себя. Мальчик, с которым ловил раков, бегал по крышам гаражей, прятался от дождя под навесом рынка, делился бутербродами. Человек, которого он потерял не из-за ссоры или предательства, а из-за самой обычной вещи на свете. Из-за расстояния, которое казалось временным и стало вечным.
– Он на пенсию вышел в пятьдесят восемь, – сказала Нина. – Здоровье уже подводило. Мама работала в школе, тянула на двоих. Я помогала, но я уже тогда ездила.
Она кивнула на вагон.
– Уже двенадцать лет. Привыкла.
– Нравится?
– Нравится, – сказала Нина без иронии и без восторга. – Люди разные. Кто-то всю ночь храпит, кто-то скандалит. А кто-то ночью приходит и просит воды, и не знаешь, что он окажется человеком, которого отец искал полжизни.
Геннадий Петрович вернул ей фотографию.
– Он обо мне плохо не говорил?
– Нет, – сказала Нина. – Он говорил: Генка хороший мужик, просто жизнь так вышла.
– Жизнь так вышла, – повторил Геннадий Петрович.
Фраза была простая и точная, и от этой точности стало больно. Не остро, не рвуще, а глубоко и тупо, как болит давно зажившая, но не до конца сросшаяся кость.
Они прошли в служебное купе. Нина заварила два стакана чая. Стаканы в подстаканниках. Геннадий Петрович обхватил свой двумя руками. Металл подстаканника нагрелся быстро.
– Расскажите мне про него, – попросил он. – Каким он был потом.
Нина помешала сахар ложечкой. Положила ложечку на блюдце.
– Тихий. Возился в саду. У него там яблони, сливы, малина. Варил варенье сам, мама не любила. Читал газеты, хотя я ему говорила, что всё есть в интернете. Он отвечал: мне бумага нужна, Нин, без бумаги не то.
Геннадий Петрович улыбнулся. Колька и в школе таскал с собой тетрадку, в которую записывал всё подряд. Расписание, задания, свои мысли, чужие фразы. Тетрадка была толстая, в клетку, с коричневой обложкой. Геннадий один раз заглянул туда без спроса, а Колька не обиделся. Только сказал: там ничего интересного, просто привычка.
– У него привычка была, – сказал Геннадий Петрович. – Записывать. В тетрадку.
– Была, – кивнула Нина. – До самого конца. Последнюю тетрадку мама сохранила. Там почерк уже плохой, но разобрать можно.
– И что там?
Нина посмотрела на него.
– Списки. Что купить, что починить. Имена людей, которых хотел увидеть. Ваше имя там было.
Геннадий Петрович поставил стакан. Аккуратно, точно в центр блюдца.
– Моё имя.
– Суриков Г.П. И рядом: Пенза, потом зачёркнуто, и знак вопроса.
Он молчал. За окном тянулись поля, бурые и сырые. Осень. Октябрь.
– Он не знал, где вы.
– Я жил в Пензе до двухтысячного, потом переехал в Тамбов. Потом обратно.
– Вот.
Опять это её «вот». Маленькое слово, которым она закрывала тему без осуждения. Не обвиняла. Не утешала. Просто фиксировала.
Нина допила чай.
– Мама в Балашове. Если хотите, я дам телефон. Она будет рада. Она всех папиных друзей помнит.
– Она меня не знает.
– Знает. Папа рассказывал. Она знает про раков и про Хопёр, и про то, как вы на спор переплыли реку в холодную воду.
Геннадий Петрович засмеялся. Тихо, коротко.
– Мы не переплыли. Мы доплыли до середины, испугались и вернулись.
– Папа рассказывал, что переплыли.
– Он всегда немного привирал, – сказал Геннадий Петрович. – Не для обмана. Для красоты.
– Я знаю, – сказала Нина.
И в этом «я знаю» было столько тепла, что Геннадий Петрович отвернулся к окну, чтобы не показывать лицо.
Поезд шёл ровно. За стеклом мелькнул переезд, шлагбаум, грузовик, ждущий на обочине. Женщина в оранжевой жилетке стояла у путей с флажком.
– Нина, а вы похожи на него.
– Мне говорят. Мама считает, что характером, а не лицом. Папа был упрямый.
– Упрямый, но не злой.
– Да. Точно.
Она встала, убрала стаканы.
– Через сорок минут Саратов. Вам собираться надо.
– Да, – сказал он и не двинулся с места.
Нина достала из кармана блокнот, вырвала листок и написала номер.
– Мама. Дёмина Валентина Ивановна. Звоните в любое время, она ложится поздно.
Он взял листок. Сложил вдвое и положил в нагрудный карман рубашки.
– Я позвоню.
– Хорошо.
Она не стала говорить «обязательно позвоните» или «она будет ждать». Не стала давить. Просто протянула мостик и отошла.
Геннадий Петрович вернулся в купе. Соседка уже собрала вещи, дочка сидела с рюкзаком на коленях и смотрела в телефон.
– Скоро приедем, – сказала женщина.
Он кивнул. Достал из сумки свитер, надел поверх рубашки. Проверил карман. Листок был на месте.
Поезд начал замедляться. Замелькали пристанционные строения, ржавые контейнеры, козловые краны, бетонные платформы с цифрами. Потом пошли жилые дома, ближе и ближе, и вот уже перрон, голоса, носильщики, запах мазута и холодного асфальта.
Геннадий Петрович надел ботинки, взял сумку и вышел в коридор.
Нина стояла у выхода. Опустила подножку, проверила поручень.
– Осторожнее, ступенька скользкая.
Он остановился рядом с ней.
– Нина.
– Да?
– Спасибо за воду.
Она посмотрела на него и поняла, что он говорит не про стакан.
– Вам спасибо, – сказала она. – Папе было бы приятно.
Он спустился по ступенькам, держась за поручень. Перрон был холодный и мокрый. Моросил мелкий дождь, и люди шли быстро, подняв воротники. Он пошёл медленно.
На полпути к зданию вокзала остановился и обернулся. Нина стояла у вагона, провожала взглядом. Он поднял руку. Она подняла в ответ.
Колька Дёмин. Рыжий, длинный, с оттопыренными ушами. Стоит по колено в Хопре и кричит: Генка, тут раки! Иди сюда! Вода ледяная, но нормально, привыкнешь!
Геннадий Петрович опустил руку и пошёл к вокзалу.
В кармане лежал листок с номером телефона. В сумке лежал свитер, паспорт и пакет с яблоками, которые он взял из дома. Яблоки были из его сада. Антоновка, кислые, как у Кольки.
Он не знал, зачем ехал в Саратов. Утром, когда покупал билет, причины не было. Теперь была.
Он дошёл до вокзала, сел на скамейку у расписания и достал телефон. Набрал номер.
Три гудка. Четыре.
– Алло? – Голос женский, немолодой, чуть хриплый.
– Валентина Ивановна?
– Да, слушаю.
– Меня зовут Геннадий Суриков. Я учился с вашим мужем в школе. Нина дала ваш номер.
Пауза. Короткая, но такая плотная, что он слышал, как на том конце переставили что-то со стола.
– Генка? – спросила она. – Тот самый Генка?
– Тот самый.
Ещё пауза. Потом тихий вздох.
– Коля вас ждал, – сказала Валентина Ивановна. – Всю жизнь ждал.
Геннадий Петрович прижал телефон к уху и закрыл глаза. Мимо шли люди. Кто-то тащил чемодан на колёсиках, колёсики стучали по плитке. Объявляли посадку на Волгоград.
– Я приеду в Балашов, – сказал он. – Если вы не против.
– Приезжайте. Я вам покажу его сад.
Он открыл глаза. Посмотрел на табло расписания. Поезд на Балашов уходил через четыре часа. Он встал, подошёл к кассе и купил билет.
В кармане лежал листок с номером. Рядом с листком, в том же кармане, лежал гранёный карандаш, которым он обычно отмечал кроссворды. Он достал его, перевернул листок и написал на обратной стороне: Колька. Хопёр. Раки. Не переплыли.
И поставил дату.
Дождь за окнами вокзала усилился. Геннадий Петрович сидел на скамейке, держал сумку на коленях и ждал свой поезд. Ему было спокойно. Не хорошо и не плохо. Спокойно, как бывает, когда наконец перестаёшь откладывать.
А вы когда-нибудь встречали людей из своего прошлого спустя десятки лет? Что вы им сказали в первый момент?