Сто тридцать первый километр — место суровое. Учебный лагерь училища ЖДВ и ВОСО встречал курсантов не семафорами и стрелочными переводами, а гулом тепловозов и запахом солярки. Летом сюда свозили будущих защитников железнодорожных магистралей — чтобы они на практике постигали тайны воинских перевозок, а заодно учились отличать шпалу от рельса в условиях повышенного комариного фона.
Питание в столовой было организовано по всем канонам военного дела: плотно, калорийно и с такой степенью эстетики, что гречневая каша гордо именовалась «гарниром номер один», а компот из сухофруктов — « третье блюдо». Но настоящим центром притяжения, вакуумом для курсантских рублей и местом, где зарождались и рушились рекорды, было кафе.
Маленькое, пахнущее дрожжами и счастьем, оно продавало три бесценных предмета: молоко в пол-литровых бутылках (жирностью чуть больше курсантской тоски по дому), булочки с маком, и — венец творения лужского хлебокомбината — ромовые бабы, которые в среде посвящённых ласково и безжалостно именовались «ромбабами».
Что такое ромбаба? Если вам скажут, что это сладкая пышная булочка, пропитанная ароматным сиропом — не верьте. Это было оружие массового поражения. Пропитанная не пойми чем (производитель, возможно, честно писал «ароматизатор идентичный австрийскому рому», что само по себе звучало как шпионский заговор), она таяла во рту так же быстро, как увольнительная в пятницу вечером. Упругое, блестящее тесто, воздушное изнутри и слегка липкое снаружи, источало головокружительный дух кондитерской распущенности.
Очередь перед кафе выстраивалась такая же строгая, как и на построение. Только здесь не было команды «смирно». Было тихое, нервное пересчитывание мелочи на ладони и жадное наблюдение: сколько осталось на деревянном подносе.
Поднос этот — отдельная легенда. Грубо сколоченный из деревянных досок, он вмещал ровно сорок ромовых баб. Сорок штук плотными рядами, как солдаты на плацу. С утра поднос ломился от выпечки, а к обеду от него оставалось мокрое место.
Наш курс, как известно, не лыком шит и не сухарём сушён. Мы любили эти продукты с самоотверженностью людей, которые две недели ели «гарнир номер один». Три-пять штук за присест считались нормой. Запивали их ледяным молоком, и это сочетание — тёплой, пьянящей сдобы и холодной белой жидкости — вызывало в организме реакцию, сравнимую с работой паровоза на перегоне: мощно, обильно и с большим количеством пара.
Были среди нас и асы. Гиганты пищевода, способные отправить в топку до восьми штук. Их уважали, им завидовали, но однажды спор перешёл все допустимые границы.
Случилось это в летней веранде — дощатом навесе, где сквозняк боролся с духотой, а мухи чувствовали себя хозяевами жизни. Мы собрались после обеда, сытые по горло гречкой, но почему-то горящие азартом. Поводом стал Валера Борздый — крупный парень с шеей борца и руками, которые помнили не только проволочное крепление на открытом подвижном составе , но и болевые приёмы.
— Десять, — коротко бросил Валера, глядя на кафе. — Я съем десять. И не поморщусь.
В воздухе запахло рекордом. Но нашёлся тот, кто перебил ставку. Петя Андрейчик — субтильный на первый взгляд, с хитрыми глазами и такой скрытой мощью желудка, которая не проявлялась в обычной жизни. Петя доедал за всеми, кто не доедал, но никогда не выпячивал талант. И тут его прорвало.
— Двадцать, — сказал Петя тихо, но так, что комары на веранде сбились с курса. — Двадцать ромбаб. И не подавлюсь.
Воцарилась тишина. Валера Борздый, уважавший вес, но не глупость, подозрительно прищурился:
— Слабо.
— Не вопрос, — пожал плечами Петя.
Группа загудела. Ставка была принята. Скинулись по рублю — кто сколько мог. Набрали двадцать ромбаб. Они лежали перед Петей на пяти бумажных тарелках, румяные, маслянистые, источающие тот самый идентичный австрийскому аромат. Пол-литровая бутылка молока стояла сбоку как секундант.
Мы расселись полукругом. Кто-то даже достал блокнот для записей. Солнце пробивалось сквозь ветки, отбрасывая полосы на лицо Пети. Он был спокоен. Слишком спокоен.
Первая ромбаба ушла легко, почти игриво. Петя прожевал её с выражением человека, который решил маленькую бытовую задачу. Вторая, третья, четвёртая… Вплоть до десятой он действовал как хорошо отлаженный механизм по утилизации выпечки: откусывал, запивал, коротко выдыхал и тянулся за следующей.
К одиннадцатой что-то пошло не так. Жевание замедлилось. Петя начал жевать более тщательно, что было плохим знаком. К тринадцатой ромбабе он уже не запивал — пить было некуда, молоко стояло в бутылке, но пространство внутри, видимо, заполнилось почти полностью.
— Давай, Петя! — крикнул кто-то из спортивного интереса. — Осталось семь!
Четырнадцатая потребовала морального усилия. Петя откусывал маленькими кусочками, как заяц морковку во время диеты. Глаза его приобрели стеклянное выражение, какое бывает у дальнобойщиков на шестом часу трассы. Пятнадцатую он фактически протолкнул усилием воли — кадык нервно дёрнулся, на лбу выступила испарина.
На шестнадцатой ромбабе Петя замер. Мы замерли тоже. Его щёки раздулись, как паруса при штиле, и на секунду всем показалось, что сейчас свершится трагедия — он подавится, и слава курсанта Андрейчика будет не триумфальной, а некрологической. Но Петя взял себя в руки. Вернее, взял себя за горло — буквально. Он сглотнул с таким звуком, будто проглотил канцелярскую кнопку.
Семнадцатую и восемнадцатую он уже не жевал — он вдавливал их в себя, методично и беспощадно, как пресс для макулатуры. Лицо приобрело землистый оттенок. Бутылка молока была допита, и он давился уже всухую.
Девятнадцатая ромбаба стала пограничным состоянием между жизнью и подвигом. Петя держал её в руке, смотрел на неё взглядом заговорщика, который понимает, что зашёл слишком далеко. Но азарт, рублёвые вклады группы и гордое название «курсант ВОСО» не позволяли отступить.
Он съел её. Он её проглотил. С закрытыми глазами, с побелевшими костяшками пальцев, сжатых в кулаки. А затем настал черёд двадцатой.
Уже не жуя, почти не вдыхая, Петя Андрейчик отправил последнюю ромовую бабу в ту самую бездну, куда до него никто не осмеливался заглянуть. Он проглотил. Мы выдохнули.
И сразу же Петя вскочил. Не сказав ни слова, не приняв наших восхищённых хлопков по плечу, он рванул с веранды с такой скоростью, что ветер засвистел в ушах. Реактивный ранец завистливо курил в стороне.
— Куда он? — спросил Валера Борздый, забыв о своём проигрыше.
Никто не ответил. И только спустя минуту из-за угла кафе, в сторону тактического поля, где начинался овражек с крапивой и высокой травой, донеслись звуки. Нечленораздельные. Эпические. Звуки, в которых угадывалась бурная работа организма по эвакуации двадцати ромбаб туда, откуда они уже никогда не вернутся.
Мы переглянулись.
— Подавиться не подавился, — резюмировал кто-то с уважением. — Но рекорд — он на то и рекорд.
Больше в тот год споров о количестве ромовых баб не возникало. А Петя Андрейчик ещё долго при виде деревянного подноса с выпечкой испытывал сложные, смешанные чувства, в которых гордость за победу боролась с инстинктивным ужасом.
И только лужский хлебокомбинат продолжал штамповать свои шедевры, не подозревая, что на сто тридцать первом километре их продукт однажды вошёл в историю. И вышел тоже.