25 апреля 1874 года в сатирической газете «Le Charivari» вышла рецензия, которую автор писал как приговор. Через несколько месяцев слово из её заголовка повторяли на вернисажах с гордостью. Леруа целился в художников, попал в собственное ремесло критика.
Я не верю историческим текстам, которые подают эту историю как анекдот про «обиженного писателя и весёлых бунтарей». В этой версии слишком гладкие швы. Давайте посмотрим, что лежит под ней.
Ехидный журналист
Леруа был драматургом средней руки и фельетонистом с репутацией остряка. На выставке в фотоателье Надара на бульваре Капуцинок он увидел тридцать художников, которых отвергал Салон, и понял: материал сам идёт в руки. Он выбрал формат диалога с воображаемым академическим пейзажистом, и тот ходил по залам, теряя рассудок.
Перед холстом Моне «Впечатление. Восход солнца» спутник критика произносит фразу, ради которой написана вся статья: обои в зачаточном состоянии и то более законченная вещь, чем эта марина. А чуть ниже Леруа выводит заголовок: «Выставка импрессионистов».
Сарказм у него работал по простой механике. Берётся слово из подписи под картиной, оно делается клеймом, клеймо распространяется на всю группу. Леруа считал, что закрывает тему одним движением пера.
Слово, уже лежащее в мастерской
Тут начинается то, о чём редко пишут под музейными табличками. Моне не подбирал название «Впечатление» из воздуха. К 1874 году слово «impression» крутилось в художественной среде Парижа лет двадцать. Им пользовался Коро, его упоминал Мане, оно встречается в письмах Будена, у которого Моне учился ребёнком в Гавре.
Это был профессиональный термин. Им обозначали не итог работы, а первую фазу: быструю фиксацию состояния света, прежде чем мастер вернётся в студию и доведёт холст до выставочного вида. Беглый этюд, заготовка, сырьё.
И вот в чём ловушка, которую Леруа не заметил. Он издевался над тем, что Моне выставил этюд под видом картины. Но Моне именно это и сделал намеренно. Сырое состояние и было результатом, а не подготовкой к нему.
Прошу заметить: до 1874 года участники выставки звали себя по-разному. «Анонимное общество живописцев, скульпторов, граверов». Громоздко, нейтрально, никому ничего не говорит. Дега предлагал «Капуцинку», кто-то «Независимых», кто-то «Непримиримых». Ни одно имя не приживалось.
Неожиданная реакция
По канонической версии Моне прочёл рецензию и рассмеялся. Я бы не спешил с этой картинкой. Сохранилась переписка, из которой видно, что в первые недели после статьи в группе шли споры. Дега был против названия категорически: он работал не на пленэре, а в студии, со светом газовых ламп и сценами балета, и никакого «впечатления от природы» в его методе не было.
Ренуар колебался. Писсарро взвешивал. А вот Моне действительно принял слово быстро, и тут есть рациональный расчёт, а не только хороший характер.
Всё сходилось для отказа. Оскорбительная этимология. Возражения внутри группы. Расплывчатость термина. Можно было закрыть вопрос и придумать что-то нейтральное.
Но Моне видел дальше остальных.
Расчёт, ставший удачей
Леруа сделал две вещи бесплатно. Он дал группе короткое запоминающееся имя, и он обеспечил этому имени узнаваемость в прессе за одну ночь. Любая попытка купить такую известность стоила бы денег, которых у художников не было.
Дальше работала простая логика. Если придумывать новое название, нужно объяснять, что это, зачем это и кто эти люди. Если взять название Леруа, объяснять ничего не надо: про него уже все читали.
В 1877 году, на третьей выставке группы, слово «импрессионисты» стояло на афише официально. Скандальная кличка превратилась в самоназвание за три года. Дега так и не смирился, требовал писать «Выставка независимых художников», но его уже никто не слушал.
Самое смешное здесь то, что Леруа продолжал писать рецензии ещё двадцать лет и не понял, что его имя сохранится в истории искусства только благодаря фельетону, которым он гордился меньше всего. Биографы потом нашли его могилу с трудом. А Моне попал в учебники по всему миру.
Вторая версия, которую обычно замалчивают
Тут я остановлюсь и оговорюсь честно: версия про гениальный пиар-ход Моне сама по себе слишком красивая, чтобы быть единственной. И у неё есть слабое место.
Дело в том, что Леруа был не первым. Слово «impressionnistes» применительно к этой группе мелькнуло в прессе ещё до 25 апреля. Этьен Карьят в журнале «Le Boulevard» использовал близкий термин годом раньше, обсуждая Мане. У Кастаньяри, защитника новой живописи, понятие «impression» появлялось как нейтральное.
Получается, Леруа не изобрёл слово, а вытащил его на поверхность. Он работал как усилитель того, что уже было в воздухе. И тогда «принятие оскорбления» со стороны Моне выглядит иначе: художники взяли термин, который и так циркулировал, просто согласились с тем, что теперь он закрепится за ними.
Это не отменяет роль рецензии Леруа. Но снимает с неё ореол «единственной точки рождения». Имя направления собиралось из нескольких источников, и фельетон стал не зачатием, а свидетельством о рождении.
Что это меняет в музейном зале
Когда вы в следующий раз окажетесь перед «Впечатлением. Восход солнца» в музее Мармоттан-Моне, попробуйте сделать одну вещь. Не читайте сначала табличку. Посмотрите на холст как на этюд, на быструю запись утреннего тумана в порту Гавра. Оранжевое солнце, серо-голубая вода, силуэты кранов. Мазок открытый, кое-где видна основа.
А потом задайте себе вопрос: если бы Леруа не написал свою рецензию, как бы вы называли эту манеру письма сегодня? «Пленэристы»? «Светописцы»? «Гавриане»? Любое из этих слов звучит хуже. И, возможно, именно поэтому история искусства иногда выбирает себе имена руками тех, кто хотел всё испортить.
Мне интересно ваше объяснение одной вещи. Моне принял оскорбление, Дега до конца жизни сопротивлялся, а название всё равно закрепилось за обоими. Кто из них, по-вашему, оказался прав в этом споре, и почему?