Сентябрь в Минске выдался промозглым. Алеся сидела на подоконнике своей однушки на улице Одинцова и смотрела, как дождь размывает очертания хрущёвок. Мир за окном потерял фокус две недели назад, когда Денис сказал: «Всё. Устал. Ты душишь меня».
Она тогда не плакала. Просто онемела. А через три дня началось то, что она сама назвала потом «ломкой».
С утра до ночи она перечитывала их переписку, покачиваясь на стуле. Нашла в соцсетях новую девушку Дениса — длинноногую Юлю с каштановыми волосами — и часами разглядывала её фото, запоминая каждую деталь. Пару раз она приезжала к его дому в Серебрянке, стояла под окнами. Ей казалось, что так она ближе к нему. Алеся почти перестала есть, спала урывками. В зеркале на неё смотрела чужая женщина — красные глаза, осунувшееся лицо.
Подруги, не выдержав ее постоянных слез и жалоб, перестали брать трубку. Алеся сидела в телефоне до трёх ночи и в какой-то момент забила в поисковике: «как вернуть любимого, приворот».
Интернет пестрел объявлениями с чёрными крестами и силуэтами свечей. Она выбрала то, что было ближе, — бабка Ванда из Колодищ. За сорок километров от Минска, частный сектор, где даже днём тихо, а собаки воют не так, как в городе.
Доехала на маршрутке. Рядом сидела женщина с авоськой, пахло жареной печенью и сыростью. Алеся вышла на конечной и пошла вдоль заборов — на некоторых вместо замков висели узлы из чёрных ниток. Дом Ванды не отличался от соседних: обычная мазанка с голубыми наличниками, покосившееся крыльцо. Но когда Алеся ступила на него, у неё пересохло в горле и зашумело в ушах, будто в раковину засунули голову.
Сама Ванда оказалась маленькой, сухой, с глазами разного цвета: один карий, другой белесый, как варёное яйцо. В комнате пахло смесью гнилых яблок, ладана и ещё чем-то металлическим, похожим на запах крови из старого холодильника.
— Знаю, зачем пришла, — сказала Ванда, даже не спросив. Её голос был низким, курящим. — Любовь, говоришь? Не любовь это, девка. Но сделаю. Дорого.
Алеся достала триста долларов — всё, что было отложено на всякий случай. Ванда взяла деньги, не пересчитывая, сунула за пазуху и полезла под половицу. Достала мешочек — чёрный, но на ощупь, будто кожа.
— Слушай внимательно, — прошептала колдунья, и в комнате вдруг стало темнее, хотя за окном был полдень. — Здесь зов. Посильнее приворота будет. Встретишься с Денисом, отдашь ему это в руки. Скажешь: «Вот тебе презент от меня, на счастье и на память». Он возьмёт — само собой возьмёт. Бабы всегда хотят, чтобы мужики брали подарки. А он возьмёт — и никуда не денется. Прилипнет к тебе намертво. Только…
Она замолчала, уставившись на Алесю белесым глазом.
— Что «только»? — спросила Алеся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Торопить нельзя. День выбери через три недели. Встреча — на нейтральной территории. И никогда, слышишь, никогда не развязывай этот мешочек. Даже не пытайся заглянуть. Потому что там не просто приворот на любовь, девка. Там привязка покрепче.
Ванда усмехнулась беззубым ртом, и на секунду Алесе показалось, что лицо старухи стало лицом мужчины — с провалами вместо глаз и растянутым ртом.
Алеся схватила мешочек и выбежала. На улице её вырвало под забором.
Следующие двадцать один день она жила как в тумане, следила за ним. Мешочек лежал под подушкой — и каждую ночь ей снилось одно и то же: Денис стоит к ней спиной, а когда оборачивается, лица нет, только гладкая серая кожа, на которой шевелятся мелкие личинки. Она просыпалась с криком, но выбросить мешочек не могла — рука не поднималась, будто кто-то держал её.
В назначенный день она готовилась очень тщательно, даже накрасилась, надела то самое платье, в котором Денис когда-то сказал: «Ты моё солнце». Она знала, что он сегодня будет в ТЦ «Столица» на проспекте Победителей. С новой девушкой, он приходил сюда каждые выходные. Она караулила его полтора часа, пила кофе из автомата и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он пришёл с Юлей. Алеся дождалась, пока та уйдёт в туалет, и подлетела к Денису.
— Привет, — выдохнула она.
Денис вздрогнул. — Лесь, прекрати, — сказал он, оглядываясь. — Что ты здесь делаешь? Зачем ты следишь за мной?
— Не бойся, — Алеся улыбнулась, но уголки губ дрожали. — Я просто подарок хочу отдать. За всё хорошее. Вот, презент. На счастье и на память.
Она сунула мешочек ему в ладонь. Денис машинально сжал пальцы — и в ту же секунду погас свет во всём торговом центре. Три секунды темноты. Кто-то охнул, засмеялся. Когда лампы снова зажглись, глаза Дениса были чёрными — без зрачков, без белков. Алеся отшатнулась, но он моргнул — и глаза снова стали карие, обычные. Он сунул мешочек в карман куртки, буркнул: «Ладно, спасибо» — и почти побежал к Юле.
Алеся вышла на улицу. Руки тряслись, но внутри разливалась липкая уверенность: «Он мой. Теперь точно мой».
---
Три дня ничего не происходило. Алеся ждала звонка, но Денис молчал. На четвёртую ночь она проснулась от холода. Не от того, что батареи остыли, — ледяной воздух стоял столбом посреди комнаты, как невидимый смерч. Она попыталась встать — и не смогла. Тело будто налилось свинцом. А в голове зазвучал голос — мужской, чужой, низкий, с хриплым придыханием:
«Ты отдала. Я принял. Теперь мы вместе. Навсегда. Только я — не он».
Алеся заорала громко, по-звериному. Соседи застучали по батареям. Холод исчез. Она бросилась к телефону, набрала Дениса. Гудки, гудки, потом механический голос: «Номер не существует» Она перезвонила двадцать раз — бесполезно.
На следующий день она поехала в Колодищи. Дом Ванды стоял на месте, но окна заколочены крест-накрест, дверь распахнута. Внутри — пустота. Ни мебели, ни тряпок, ни даже запаха. Только на полу, там, где раньше стояло кресло, — чёрное пятно в форме человеческого тела. Будто кто-то сгорел дотла, не оставив пепла. Алеся коснулась пятна пальцем — оно было тёплым и слабо пульсировало, как живое. Её вырвало прямо там. Выбежав на улицу, она увидела под забором куриные лапы, торчащие из земли. Следующий месяц она жила в аду. Голос в голове говорил постоянно — по ночам, днём, даже когда она пыталась включить телевизор, чтобы заглушить его. Он нашёптывал, что она красивая, единственная, что он — её «истинный хозяин». А ещё он заставлял смотреть в зеркало часами, пока отражение не начинало улыбаться с опозданием на секунду.
А потом появился Денис. В три часа ночи. Она не спала — она уже не спала больше двух часов подряд. Он стоял на пороге, в той же куртке. Но лицо… Лицо осунулось так, будто за месяц он постарел на двадцать лет. Изо рта пахло землёй и гнилью. И он улыбался. Не переставая.
— Я не могу без тебя, — сказал он, переступив порог. Голос был его, но будто из-под воды. — Мешочек… я не могу его выбросить. И я… я не могу дышать без тебя. Только сейчас когда ты рядом — стало чуть легче.
Они стали жить вместе. Втроём — Алеся, Денис и Оно. По ночам Денис бормотал во сне на языке, которого Алеся не знала, но одно слово различала отчётливо — «Ванда». А однажды она вышла на кухню и увидела, как он держит ладонь над горящей газовой конфоркой, но Денис улыбался и смотрел на неё чёрными глазами.
— Смотри, — сказал он голосом того, другого, низким и вибрирующим. — Как я люблю тебя. Я готов гореть ради тебя. А ты готова?
И тогда Алеся поняла: она привязала к себе не Дениса. Она привязала сущность, которую Ванда зашила в мешочек и замаскировала под «зов любви». Сама Ванда уже отдала ей свою жизнь — то пятно на полу. Теперь очередь Алеси и Дениса.
Через полгода этого ада Алеся весила сорок килограммов. Волосы выпадали клочьями, под ногтями всегда была чёрная грязь, сколько бы она ни мыла руки. Денис почти перестал есть. Он перестал мыться, перестал закрывать дверь в туалет. От него пахло могилой. Алеся поняла, что убивает его. И себя.
Однажды в переходе метро «Площадь Ленина», где вечно толкучка и играют на гитарах, к ней подошла старая цыганка. Не та, что пристаёт «позолоти ручку», — обычная, в заношенном платке, с лицом, изрезанным морщинами, как кора дуба. Она схватила Алесю за руку и прошептала:
— Чёрный веник на тебе, дочка. Кто ж тебе такое дал? Это не веник — упырь заговорённый. Слушай и запоминай, раз жить хочешь. Завтра полнолуние. Мешочек — он в левом кармане его куртки, достань и положи в стеклянную банку, засыпь солью доверху, сверху — три иголки. И скажи: «Что отдала с любовью — забираю с болью. Что привязалось — отвязывается. Уходи туда, откуда пришло». И банку — в реку. Иначе вернётся. К тебе. Навсегда.
Цыганка отпустила руку и исчезла в толпе. Алеся оглянулась — никого.
Та ночь была самой страшной. Денис наконец-то задремал. Из его зрачков тянулись тонкие чёрные нити к зеркалу на стене — так, что казалось, он держит невидимую паутину. Алеся на цыпочках сняла куртку со стула, запустила руку в левый карман. Мешочек был тёплый, как живое сердце. И как только она коснулась его, чёрные нити от глаз Дениса вздрогнули и вонзились ей в запястье. Боль — будто в вену залили расплавленный свинец. Она закричала, но мешочек не выпустила.
Рванула мешочек. Денис сел на кровати, выгнулся дугой и завыл — низко, страшно. Алеся побежала на кухню, руки не слушались, соль рассыпалась по столу, но она засыпала её в банку, воткнула иглы, закрутила крышку. И тут «голос» в голове заговорил — ласково, как когда-то Денис в первые дни их любви:
«Леся, не надо. Я ведь ради тебя. Я люблю тебя. Без меня ты никому не нужна.
Рука дрогнула. Слёзы хлынули. Но из спальни донёсся хрип — и в этом хрипе она услышала его, настоящего Дениса, того парня, с которым когда-то ходила в кино и ела мороженое в парке. Он прошептал одно слово, тихо, почти неслышно:
— Помоги…
Алеся рванула к выходу, распахнула дверь и что есть силы побежала к Свислочи — реке, которая текла рядом с домом. Добежав до воды, она швырнула банку, но не услышала всплеска. Но продолжила читать заговор, кричала, сорвала горло:
— «Что отдала с любовью — забираю с болью. Что привязалось — отвязывается. Уходи туда, откуда пришло.
В тот же миг зеркало в доме на стене треснуло от края до края. Из трещины повалил густой вонючий чёрный дым. Дениса вырвало чёрной жижей, и в ней извивалось что-то длинное, сегментированное, похожее на сколопендру. Потом он вздохнул — первый нормальный вздох за полгода — и отключился.
Утром они сидели на кухне. Осколки зеркала Алеся сгребла в совок. Денис был слаб, седой в тридцать лет, но глаза у него снова были карими — живыми, человеческими.
— Я не вернусь к тебе, — сказал он тихо, глядя в пол. — То, что между нами было… оно умерло.
Алеся кивнула. Не плакала. Впервые за долгие месяцы она чувствовала не пустоту, а тишину и спокойствие.
Он ушёл. Алеся продала квартиру в Минске и переехала к матери в Бобруйск. Потом окончила курсы психологов и теперь помогает девушкам, которые пытаются вернуть тех, кто их бросил. Она рассказывает им эту историю — без чертовщины, но с главным выводом.
Мораль. Настоящая любовь не требует заклинаний. Если без человека вам кажется, что вы умрёте — это не любовь. Это одержимость. А одержимость всегда найдёт дверь, если вы сами её откроете.