Тридцатое августа выдалось на редкость мерзким: с утра зарядил мелкий, противный дождь, который не прекращался ни на минуту, и ветер гнал по стеклам мокрые листья.
Лида сидела на кухне с чашкой остывшего кофе и смотрела в одну точку. Звонок в дверь раздался ровно в одиннадцать, как и обещали.
— Лида, открывай! Это мы! — голос свекрови, Галины Павловны, прозвучал на лестничной клетке так же бодро, как если бы она пришла в гости на час, а не на тридцать долгих дней.
Лида не пошевелилась. Она сидела на табурете, обхватив колени руками, и смотрела на дверь.
— Лида! — теперь подключился голос деверя, Паши. Грубоватый, с хрипотцой. — Ты там оглохла, что ли? Мы между прочим с сюрпризом! Мать пирогов напекла, а ты нас на пороге держишь.
Лида закрыла глаза. Сердце стучало где-то в горле. «Не открою», — подумала она просто, как о чем-то само собой разумеющемся. «Не открою, и все».
Вся эта история началась за две недели до этого, когда ее муж, Кирилл, радостно объявил за ужином, что его мама, брат и жена брата с ребенком решили «проветриться» и погостить у них в двухкомнатной квартире весь сентябрь.
— Кир, у нас одна спальня. В гостиной — диван. Куда мы их всех денем? — спросила тогда Лида спокойно, хотя внутри уже все кипело.
— Ну, мама на диване, Паша с Оксаной на раскладушке в спальне, а мы с тобой… ну, матрас постелем в коридоре, или я у друзей переночую пару раз, — отмахнулся Кирилл, жуя котлету.
— В коридоре? Ты серьезно? Месяц спать в коридоре?
— Лида, это родня! Они не чужие люди! — Кирилл отодвинул тарелку и посмотрел на нее с укоризной, от которой у Лиды всегда опускались руки. — Мама два года не была у нас. Паша с Оксаной хотят город посмотреть. А мы что, не люди?
— Я хочу посмотреть на ту, которая не пускает родную кровь на порог! — доносилось из-за двери уже с нотками истерики.
Галина Павловна позвонила в домофон несколько раз, а потом начала стучать кулаком.
Тогда, две недели назад, Лида попыталась договориться. Она предложила снять для родни недорогую квартиру посуточно рядом с домом. У них были кое-какие сбережения.
— Ты с ума сошла? — Кирилл тогда даже поперхнулся чаем. — Зачем деньги на ветер бросать? У нас же есть стены! А еще, между прочим, я месяц назад новую стиралку купил. Они оценят.
— Я не оценю, — тихо сказала Лида. — Я работаю из дома, Кир. Мне нужна тишина. Мне нужно пространство. У них ребенок, ему два года, он будет орать.
— Ты просто не хочешь видеть мою семью, — сделал он тогда свое главное оружие. — Ты их всегда недолюбливала.
И это было неправдой. Лида их не недолюбливала. Она их боялась. Боялась того, как Галина Павловна, войдя в дом, первым делом открывала холодильник и цокала языком: «Ой, Лидочка, а чего у тебя тут пусто? Муж мой, царствие небесное, всегда говорил: в доме должна быть еда».
Боялась того, как Паша, здоровый мужик под сорок, садился на их единственный диван и телевизор включал на полную катушку, потому что «моя работа такая нервная, мне отдыхать надо».
Боялась Оксаны — тихой, вечно недовольной женщины, которая умела делать замечания так, что после них хотелось провалиться сквозь землю: «А у вас и пеленального столика нет? Ну ничего, я на диване переодену».
И теперь месяц, тридцать дней, она не сможешь выйти из спальни в своей пижаме, потому что в гостиной свекровь.
Ей придется слушать телевизор, чужие ссоры и чужой детский плач. Лида вспомнила, как три года назад они приезжали всего на неделю, и та неделя превратилась в ад.
Она тогда простудилась от сквозняков, потому что Оксана любила «проветривать квартиру». Кирилл был на стороне родни, разумеется: «Ну потерпи, они же гости».
— Лида, если ты не откроешь, я вызову слесаря! — заорал Паша. Судя по звукам, он уже пробовал поддеть дверь банковской картой.
— Паша, прекрати! — раздался голос Галины Павловны.
Лида встала, подошла к двери и посмотрела в глазок. Искаженные лица, чемоданы, у Оксаны на руках ребенок, завернутый в одеяло.
У Паши в руках пакет с пирогами. На секунду ее кольнуло чувство вины. Потом она вспомнила, как после их последнего визита два дня мыла квартиру от слоя грязи, как нашла на своем любимом паласе следы от сока, и как Кирилл сказал: «А что ты хотела? Ребенок маленький».
Она отошла от двери. Телефон завибрировал. Это был муж, Кирилл. Она ответила не сразу.
— Лида? Ты где? — голос у него был непонимающий, растерянный.
— Дома.
— Мама говорит, ты дверь не открываешь? Так, подожди, я чего-то не понял. Ты серьезно?
— Вполне, — Лида говорила очень тихо, чтобы за дверью не услышали.
— Лида, ты что, с дуба рухнула? Это моя мать! Открой дверь немедленно! — в его голосе уже прорезались металлические нотки.
Так он разговаривал только с подчиненными, а иногда — с ней, когда хотел показать, кто в доме главный.
— Нет, — сказала Лида спокойно и так окончательно, что Кирилл на том конце замолчал на целых пять секунд.
— Что значит — нет? — переспросил он уже тише.
— А то и значит. Я не открою. Я не хочу, чтобы они жили у нас месяц. Я предлагала другие варианты. Ты сказал, что это деньги на ветер. Вот я и предлагаю тебе новый вариант: пусть они снимут квартиру сами.
— Лида, они издалека ехали! Ты вообще понимаешь, как это неудобно?
— А мне удобно месяц жить в коридоре? — голос Лиды чуть-чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. — Мне, между прочим, через неделю сдавать проект. Мне нужен рабочий стол, нужна тишина, а не работа стиральной машины в час ночи.
— Ты преувеличиваешь, как всегда, — отрезал Кирилл. — Ладно, я сейчас все брошу и приеду. Только попробуй не открыть мне.
Он бросил трубку. За дверью тем временем разгорелся скандал. Оксана, обычно молчаливая, теперь говорила громко и зло:
— Я же говорила, не надо было ехать. Я же говорила: не любят они нас. Вот теперь стой под дверью с ребенком. Идиотская поездка.
— Заткнись, Оксана, — рявкнул Паша. — Сейчас Кирилл приедет, он с ней разберется.
— Ах, разберется! — запричитала Галина Павловна. — Вырастила сына, и тот бабу себе нашел неудачницу. Ни стыда ни совести. Мы к ней с добром, с пирогами, а она…
— Пироги уже остыли, между прочим, — вставил Паша.
Лида отошла от двери. Она взяла телефон и набрала сообщение свекрови: «Галина Павловна, я сейчас не могу вас принять. В городе есть отличная гостиница "Северная" на улице Гагарина за 2000 рублей в сутки. Либо снимите квартиру через приложение. Мне жаль, что так вышло. Лида».
Ответ пришел через минуту, наверное, пока они все втроем читали с одного экрана: «Ты ещё пожалеешь. Кирка выберет нас. А ты останешься у разбитого корыта».
Лида усмехнулась. Это была любимая фраза Галины Павловны. Она произносила её при любом удобном случае, когда кто-то поступал не так.
Через сорок минут приехал Кирилл. Лида слышала, как хлопнула дверь машины внизу, как он что-то сказал громко в подъезде, как поднялся лифт.
Потом раздался его голос, уже не искаженный домофоном, а живой, настоящий, с той стороны двери:
— Мам, Паш, успокойтесь. Я сейчас всё решу.
Он постучал, но Лида не открыла.
— Лида, я знаю, ты здесь. Отойди от двери. Я серьезно. Открой, и мы спокойно поговорим.
— Мы можем поговорить по телефону, — сказала Лида громко, чтобы было слышно через дверь.
— Ты что, издеваешься? — голос Кирилла стал жестким. — У меня мать на лестнице стоит полтора часа. У меня брат с женой и ребенком. Ты меня позоришь перед всей семьей!
— Ты меня уже опозорил, — спокойно ответила Лида. — Тем, что считаешь нормальным, чтобы твоя жена спала в коридоре месяц. Тем, что тебе плевать на мою работу. Тем, что ты даже не спросил, хочу ли я этого.
— А почему я тебя должен спрашивать? — взорвался Кирилл. — Ты живешь в моей квартире, между прочим!
— Твоей? — переспросила Лида очень медленно. — Мы купили эту квартиру в браке. Я внесла первоначальный взнос от продажи своей однушки. И платим мы за неё пополам, Кирилл. Это не твоя квартира, а наша. И у меня есть право голоса.
Кирилл молчал. Видимо, он не ожидал такого отпора. Обычно Лида уступала. Она всегда уступала.
Уступила, когда он сказал, что бездомного котенка не надо тащить в дом, уступила, когда муж переставил мебель в гостиной без её согласия, уступила, когда в прошлый раз заявил, что его мама и брат могут приехать без предупреждения. Но сейчас Лида не собиралась уступать.
— Дорогая, открой, пожалуйста, — голос Кирилла сел. Он, кажется, понял, что перегнул. — Мы просто поговорим. Я попрошу их подождать в машине.
— Поздно, Кир.
— Что значит — поздно? Всегда есть возможность договориться!
— Договариваться надо было две недели назад, когда я тебе предлагала снять им квартиру. Ты сказал — деньги на ветер. Значит, пусть теперь тратят свои. Или ты им оплатишь. Но я в течение месяца никого к себе не пущу.
За дверью началась какая-то возня. Паша, понизив голос, но так, что все равно было слышно, сказал:
— Кир, слушай, а может, ну её? Поехали мы. Сдалась нам твоя бестолочь. Снимем гостиницу.
— Не поеду я ни в какую гостиницу! — вскинулась Галина Павловна. — Я к сыну приехала! Я хочу с ним за столом посидеть, а эта змея меня на порог не пускает!
— Мам, прошу тебя, потише! — Кирилл явно метался между молотом и наковальней.
— Знаешь что, — сказал вдруг Паша неожиданно спокойным голосом. — А правильно она сделала. Я бы на её месте тоже не открыл. Мать, хватит истерить. Мы два часа ехали от границы, я спать хочу. Оксана, вызывай такси до центра, найдем эту гостиницу.
— Паша! — это был хор из двух голосов: Галины Павловны и Кирилла.
— А что ты на меня орешь? — Паша, видимо, повернулся к брату. — Ты жену не уважаешь — твои проблемы. Но я не собираюсь стоять под дверью как попрошайка. Оксана, я сказал — вызывай такси.
Лида прижалась ухом к двери. Она не верила своим ушам. Паша — тот самый, который всегда поддерживал мать, который всегда кричал громче всех — вдруг сказал такое.
Зашуршали колеса чемоданов. Галина Павловна что-то бубнила про «неблагодарных родственников», но Паша грубо оборвал её: «Мать, хватит. Не ждут нас — значит не ждут».
Они начали спускаться по лестнице. Кирилл остался. Он стоял молча. Лида смотрела в глазок. Муж стоял, опустив голову, и в его позе было что-то такое сломанное, жалкое.
— Лида, — сказал он наконец, не стуча и не крича, а просто глядя в дверь. — Открой хотя бы мне. Я твой муж.
— Ты напомнил мне минуту назад, что это твоя квартира, — ответила Лида. — Я подумаю.
— Что значит — подумаешь? Ты выгонишь меня на улицу?
— Нет. Но мне нужно время побыть одной. И подумать, нужен ли мне человек, для которого я — мебель в коридоре.
Кирилл хотел что-то сказать, но лишь открыл рот и закрыл. Потом повернулся и медленно пошел вниз по лестнице, не вызывая лифта.
Шаги затихли. Лида отошла от двери, села на пол в прихожей и заплакала. Но не от жалости к себе, а от неожиданного облегчения.
Она сделала это и не открыла дверь. Первый раз в жизни не сделала так, как от неё требовали.
Через час пришло сообщение от Оксаны: «Заселились в "Северную". Паша оплатил двое суток. Дальше видно будет. Ты молодец, я бы не смогла».
Лида перечитала три раза. Оксана, которую она считала союзницей свекрови и которая всегда молчала и только делала замечания, написала «ты молодец».
А потом пришло сообщение от Галины Павловны: «Кирилл ночевать будет у меня в номере. А ты сиди в своей конуре. Мы ещё посмотрим, кто кого переупрямит».
Лида не ответила. Она встала, умылась, заварила свежий чай и села за рабочий стол.
До сдачи проекта — десять дней. Потом, может быть, она подумает о том, чтобы открыть дверь, но не раньше.
А вечером пришел Кирилл. Она снова не открыла, но посмотрела в глазок. Он стоял с цветами.
— Лида, я пришел извиниться, — сказал муж через дверь.
— Я слушаю, — ответила она.
Кирилл стал извиняться и пообещал, что отныне будет спрашивать разрешение по поводу ночевки родственников у нее. Лида вздохнула и решила дать ему шанс, но только один.