Много лет наш издательский дом дружил с вдовой актера Надеждой Юрьевной Каратаевой, которая пережила мужа на десятки лет и хранила верность его памяти. А познакомились они в годы войны и обратили внимание друг на друга в институте, потому что оба были с боевым опытом. Папанов был демобилизован по ранению, а Каратаева работала санитаркой в передвижном госпитале. Так началась их любовь, которая увенчалась предложением руки и сердца в День Победы.
Разговаривая долгими вечерами с Надеждой Юрьевной о боевом прошлом Папанова, я вдруг поняла одну вещь. А ведь он попал на фронт 19-летним мальчишкой и воевал всего три недели, пока не был ранен! Но в памяти всех зрителей остался как фронтовик со стажем. Думаю, это потому, что актер очень естественно и талантливо сыграл все свои военные роли — в фильмах «Живые и мертвые», «Белорусский вокзал» и других. А смог передать это, потому что глубоко осмыслил свой опыт на фронте, о чем свидетельствуют воспоминания самого актера, которые показала мне вдова. Книг он не писал, на встречах фронтовиков присутствовал нечасто. Папанов весьма скромно оценивал свой вклад в войну, он понимал, что провел там не годы. Но однажды для какой-то встречи к 9 Мая вспомнил и достаточно скупыми словами рассказал, что пришлось пережить.
«Толю призвали в армию в августе сорок первого — и почти сразу на передовую! — рассказывала вдова актера. — Он был воспитан в прекрасной семье. Я застала его маму, Елену Болеславовну. У нас с ней сразу же сложились великолепные отношения. Она была удивительным человеком: полька, католичка (сменила веру на православную, когда вышла замуж за отца Толи), по профессии модистка. Его отец, Дмитрий Филиппович, был кадровым офицером. Как и в любой семье военного, была установлена для Толи и его сестры строгая дисциплина. Но при этом в семье были очень теплые отношения и любовь. Елена Болеславовна могла из ничего создать отличный костюм, модную шляпку. А главное, она происходила из семьи с традициями. И Толю, и его сестру она приучила называть отца на «вы». Квартира у них была коммунальная, но всего из трех комнат на три семьи. По тем временам это была роскошь».
Семья из Вязьмы перебралась в Москву в 1930 году. В школе у Папанова была неважная успеваемость, и, как многие подростки тогда, он не окончил десятилетку, а пошел работать на завод, освоив профессию литейщика. Там в 1940 году с ним произошел плохой случай: его обвинили в краже деталей и отправили в Бутырскую тюрьму. Правда, через 10 суток следователи нашли настоящих воров и молодого человека отпустили. Папанов в интервью много раз говорил, что по молодости был человеком достаточно легким. Такие удары судьбы не отбили у него охоту быть активным и заметным. Он не только играл в театральном кружке при заводе, а даже снимался в массовке, например в знаменитом фильме «Подкидыш».
Когда началась война, Папанова призвали практически сразу. Сначала он попал в полковую школу, где получил звание сержанта. И был зачислен в 73-й запасной стрелковый полк в Саратовской области. Там с ним произошел еще один плохой случай. Вместе с другом Аликом он отлучился в самоволку, подробности этого случая неизвестны. Возможно, друзья отправились в соседнюю деревню «погулять», а может, добывали провизию. По закону их осудили на 6 лет... Но так как время было военное, им полагался штрафбат — части, в которые попадали правонарушители. Видимо, мальчишек пожалели, потому что в итоге они были отправлены в стрелковый полк одной из дивизий Южного фронта. Формально Папанов служил в зенитном взводе. Реально — был в обычной пехоте. О первых боевых днях сам он вспоминал так: «Прибыли оборонять небольшой городок. По виду тех, кто уже воевал, было ясно — тут жарко. Окопались. Силища на нас шла — не сосчитать. Почти вся дивизия полегла, от нашего взвода человек шесть или восемь в живых осталось... Основную тяжесть войны несла пехота. Мина, которая танку рвет гусеницу, пехотинцу отрывает ноги. Марш-бросок на лафете — одно, а на своих двоих, да еще по колено, а то и по уши в грязи — другое. Пули бессильны перед броней, но вся броня пехотинца — гимнастерка. Сами понятия фронта и тыла относительны. Если пули противника доставали нас на излете и вязли в шинели, не задевая тела, — мы, пехота, уже считали себя в тылу».
Это было страшное время, когда наши бойцы отступали и отступали, неся огромные потери... Потому-то и орденов с медалями у Папанова не было: во время отступления их не давали. Всего через несколько дней после прибытия на передовую от его подразделения уцелело лишь шесть человек — остальных уничтожили в боях. «Я помню бой, в котором из нас, сорока двух человек, осталось в живых четырнадцать, — вспоминал актер. — Я ясно вижу, как падал, убитый наповал, мой друг Алик Рафаевич. Он учился во ВГИКе, хотел стать кинооператором, но не стал... Мы бежали недалеко друг от друга и перекликались — проверяли, живы ли. И вдруг: «То-о-оли-ик!» Обернулся. Алик падает... Рядом кто-то кричал: «Чего уставился? Беги со всеми, а то и самому достанется...» Я бежал, не помня себя, а в голове стучало: нет Алика, нет Алика... Помню эту первую потерю как сейчас... Из оставшихся в живых сформировали новый полк — и в те же места... Командиром нашего взвода назначили совсем молоденького, только что из военшколы, лейтенанта. Еще вчера он отдавал команды высоким, от юношеского смущения срывающимся голосом, а сегодня... я увидел его лежащим с запрокинутой головой и остановившимся взглядом».
Всего на фронте Папанов провел три недели, пока его не ранило. В тот день 230-я дивизия наступала на Федоровку, поддержанная 2-й танковой бригадой. Бой был тяжелый и не очень удачный. Потери дивизии составили 52 человека. Актер вспоминал: «...Мы все очень надеялись на тот бой. Верили, что сможем выполнить приказ командования — продвинуться в харьковском направлении на пять километров и закрепиться на занятых рубежах. Мороз стоял лютый. Перед атакой зашли в блиндаж погреться.
Вдруг — взрыв! И дальше ничего не помню... Очнулся в госпитале. Три ранения, контузия. Уже в госпитале узнал, что все, кто был рядом, убиты. Мы были засыпаны землей. Подоспевшие солдаты отрыли нас».
Папанов был тяжело ранен, взрывом ему изуродовало правую ногу, он лишился на ней двух пальцев. После шести месяцев лечения в 21 год стал инвалидом третьей группы.
«В госпитале меня оперировали, вытащили осколок, а потом отправили санпоездом в другой госпиталь, находящийся в дагестанском городе Буйнакске, — вспоминал Папанов. — Ехали долго, дней десять, и в пути мне было очень плохо, тяжело. Ухаживал за мной, помогая санитарам, молодой солдат (из легкораненых, как он говорил), совсем почти мальчишка. Прибыли к месту назначения, и в общей суматохе я потерял его из виду и очень грустил, потому что привык к этому доброму и улыбчивому пареньку. Когда стал ходить, неожиданно встретил его в коридоре госпиталя. Увидел — и мурашки по телу побежали: «легкораненый» был без ноги.
Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это прием войны... Но там же я видел и познал другое. Огромную силу духа, предельную самоотверженность, великую солдатскую дружбу. Человек испытывался по самому большому счету, шел жесточайший отбор, и для фронтовика немыслимо было не поделиться с товарищем последним куском, последним куревом. Может быть, это мелочи, но как передать то святое чувство братства — не знаю, ведь я актер, а не писатель, мне легче показать, чем сказать...
Говорят, человек ко всему привыкает. Я не уверен в этом. Привыкнуть к ежедневным потерям я так и не смог. И время не смягчает все это в памяти... Есть страшная статистика: из каждой сотни ребят моего поколения, ушедших на фронт, домой возвратились лишь трое... Я так ясно помню тех, кто не вернулся, и для меня слова «за того парня» звучат уж никак не отвлеченно...»
После ранения Папанов до изнеможения занимался спортом, чтобы восстановиться. Он вернулся в военную Москву, где был установлен комендантский режим. Въезд и выезд только по пропускам, в ночное время ходьба по городу не разрешена. Конец 1942 года, многие территории оккупированы. Не ясен исход этой войны...
«Отца в Москве не было, он работал где-то на Урале. Там же работала и сестра, — вспоминал Папанов. — Мама знала о моем приезде, но в тот день у нее была смена на заводе. Дома увидел на столе картошку, хлеб, в кульке лежали конфеты-подушечки. Я не стал садиться за стол, лишь умылся и ждал маму. Потом мы сидели с мамой за столом, она все плакала, глядя на меня. Я закурил, и мама очень огорчилась. «Ты куришь?» — «Я и до войны курил». — «Молчал бы хоть...»
Я пошел на завод. У станков стояли женщины и ребята-подростки... Мне в работе на заводе отказали из-за состояния здоровья. Сейчас я всматриваюсь в себя — в потертой гимнастерке, с сержантскими погонами, отправленный на инвалидную работу по охране наркомата целлюлозно-бумажной промышленности (камень лежал на сердце от сознания своей неполноценности), — и удивляюсь, что мне хотелось жить и казалось, что жизнь — совсем неплохая штука и многое еще впереди... Однажды я зашел в заводской клуб, в котором раньше занимался в самодеятельности. Предложил создать концертную бригаду, чтобы выступать перед рабочими. Хорошо помню, как тепло, с какой благодарностью принимали на заводах наш маленький коллектив, состоящий из нескольких старушек, девушки и меня... А вскоре мы стали выступать и перед бойцами на фронте. Тогда же я решил поступать в институт театрального искусства».
Именно в институте Папанов встретил свою судьбу — молодую актрису Надежду Каратаеву. Об этом знакомстве она рассказала мне сама. «Впервые я увидела Толю в 1942 году в коридоре ГИТИСа. Худой, неказистый, в потертой залатанной гимнастерочке с лычками за тяжелое ранение. А девочки у нас учились очень красивые, хорошо одетые... Я же единственная ходила в военной форме, оставшейся у меня после года работы в санитарном поезде. Больше надеть мне было нечего. Какие уж тут наряды — мама в эвакуации, отец воюет. Но именно моя военная форма привлекла Толю. Он почувствовал во мне что-то родное, близкое. Подошел, познакомился. Узнав, что я тоже была на фронте, сказал: «Ой как хорошо. Слава богу, хоть есть с кем поговорить».
Конечно, Толя сразу мне рассказал о том, что ему довелось пережить на фронте. И о том дне, когда многие его товарищи погибли. Может, Толю спасла молитва, зашитая мамой в гимнастерку? Ведь из сорока человек выжили только двое! Поступать в ГИТИС Толя явился на костылях, но пообещал, что быстро научится ходить нормально. И научился ведь — даже танцевать мог! Мальчишек среди абитуриентов тогда было мало, поэтому его приняли легко и зачислили сразу на второй курс.
Недалеко от нашего института в те времена ходил трамвай: по бульварам, на Кропоткинскую и дальше, к Новодевичьему монастырю. Мы с Толей оба ездили домой на этом трамвае. И вот он стал провожать меня. У моего подъезда мы болтали допоздна, потом, нарушая комендантский час, он пробирался дворами домой. Начавшимся ухаживаниям чуть было не помешал Толин приятель Коля Щербаков, племянник всесильного маршала Климента Ворошилова. У маршала не было детей, и сына своей сестры, Анны Ефремовны, Ворошилов полюбил как собственного. Конечно, Коля был обеспечен, хорошо устроен, учился в военной академии. Однажды Папанов пригласил Щербакова на наш институтский вечер. Тот увидел меня и влюбился. Пригласил нас с Толей к дяде. Это была богатая квартира в центре Москвы: мебель, антиквариат, изысканный стол — в то время, когда не все еще ели досыта (война-то была в самом разгаре!). Довольно скоро Щербаков сказал: «Надя, я хочу на тебе жениться». А я отказала. Мне же Папанов приглянулся! Правда, он, как назло, ушел в тень. Видимо, не хотел мешать нашему с Щербаковым намечающемуся счастью. Но в конце концов Толя решился спросить: «Что у тебя с Колей?» Я объяснила: «Ничего. Он мне не нравится». А про то, кто мне нравится, молчу! Папанов подумал-подумал да и сам догадался: «Я так понял, что все-таки ты со мной хочешь быть».
Во время каникул нас включили в бригаду артистов, обслуживавших фронт. Там мы стали считать себя супругами. Тем временем ворошиловский племянник, узнав, что у нас с Толей все серьезно, ушел из академии и попросился на восточную границу, в Казахстан. Оттуда прислал мне письмо, в котором пожелал счастья. Потом я узнала, что он погиб. Мой выбор многим показался странным. Но я никогда не сомневалась, что поступила правильно, выбрав любовь. Мы с Папановым жили хорошо, он оказался замечательным мужем. За 43 года, что отвела нам судьба, ни одна женщина ко мне не подошла и не сказала: «У меня с вашим мужем был роман!» У меня никогда не было поводов ревновать Толю и сомневаться в его верности.
9 мая 1945 года гремели салюты, толпа качала на руках военных, все от радости будто с ума сошли. Мы с Толей тоже гуляли в тот день по Красной площади. А по дороге домой он говорит: «Давай поженимся!» И уже 20 мая мы сыграли очень скромную свадьбу. Жить у Толи мы не смогли: из эвакуации вернулась его сестра с семьей, места для нас не осталось. Мои родители вызвали плотника, и он построил в нашей комнате в десятикомнатной коммуналке фанерную перегородку, даже не доходившую до потолка. За этой перегородкой мы с Толей и поселились».
У Анатолия Дмитриевича, как известно, были долгие годы невостребованности. Точнее, востребованности не по его уровню таланта... Но Папанов всегда делал выбор в пользу семьи. Несмотря на то что его после училища приглашали и в Малый театр, и в Художественный, он вместе с женой поехал по распределению в Клайпеду, в Литву. Приехав на побывку в столицу, Папанов встретил на улице Андрея Гончарова, который запомнил его по театральному училищу и настоял, чтобы тот поступил в Театр сатиры, пока что без жены. Правда, Анатолий Дмитриевич там не мог пробиться среди корифеев, у него было много ролей без слов. Почувствовал поддержку, когда по протекции Гончарова и Надежду Каратаеву перевели в Москву и приняли в Сатиру.
«Я оказалась в том же театре, рядом с мужем, и роли у меня потихоньку пошли. Тем обиднее мне было смотреть на Толю, который постоянно находился в депрессии и стал выпивать, — вспоминала Надежда Юрьевна. — Однажды пропал на два дня, я уже хотела звонить в милицию. Оказалось, они с Евгением Весником на Ленинградском вокзале, провожая кого-то, зашли в вагон-ресторан. И не заметили, что поезд пошел! Так и доехали до Ленинграда, выпивая. В Москву вернулись в том же вагоне-ресторане. Как мне было реагировать на такие поступки? Конечно, я обижалась, плакала. Бывало, слышу, Толя среди ночи, стараясь не шуметь, пробирается по нашему длиннющему коммунальному коридору. Во мне как все закипит! Выгоняла его: «Я больше не могу с тобой жить! Отправляйся к своей маме!» Толя шел к Елене Болеславовне, но и там получал выволочку: «Ты женился, сынок? Женился! Что же ко мне теперь идешь? Понимаю, почему тебя выгнала жена, ты пьяный! Ступай, проси у нее прощения!» А мои родители ругают меня: «Как ты могла выгнать своего мужа? Ну напился, разве это повод? Вы ведь женились на всю жизнь!» По сей день не устаю мысленно благодарить наших родителей за то, что они не дали нам разрушить семью...
Однажды, это было позже, Папанова чуть не лишили звания заслуженного артиста. Толя крепко выпил в театре, пошел домой, но сил не хватило — по дороге присел отдохнуть на лавочке напротив какого-то учреждения. Он вел себя спокойно, никого не трогал. Но к нему подошел милиционер: «Гражданин, здесь нельзя сидеть!» Муж объяснил: «Я не могу встать». А милиционер все свое: «Не положено, уходите!» В разговоре с каждой минутой все явственнее звучали конфликтные нотки. В какой-то момент Толя вспылил: «Да пошел ты!» — и встал, ухватившись за милицейский галстук. А у милиционеров галстуки тогда крепились на пуговичках, пуговичка отлетела, и галстук остался у Толи в руке. Получилось вроде как оскорбление действием должностного лица.
Утром мне позвонили: «Приносите паспорт мужа. За хулиганство ему присудили 15 суток ареста и общественные работы». В театре, конечно, скандал. Главным образом из-за того, что у Толи много спектаклей. Договорились так: утром Папанов метет улицы, а вечером в сопровождении милиционера приезжает в театр и играет свои роли. Совсем как Юрий Деточкин в «Берегись автомобиля»! Милиционеры еще и спорили за право сопровождать Папанова, ведь в Театр сатиры не так-то легко было попасть, а тут их сажали на лучшие места в зале. На десятый день сопровождать мужа вызвался сам начальник отделения. После спектакля он сказал: «Ладно уж! Раз Папанов так хорошо играет, скостим ему оставшиеся пять суток». Но история на этом не кончилась, все-таки арест за хулиганство начальство не имело права оставить без внимания, даже если речь шла об известном артисте. Было собрание, на котором присутствовала вся труппа, разбирали вопрос о моральном облике Папанова. Нашлись люди, которые высказывались за то, чтобы лишить его звания заслуженного артиста и выгнать из театра. Но большинство коллег вступились за Анатолия Дмитриевича. В результате дело ограничилось устным порицанием. И потом еще долго Папанов собирал у себя в гримерке аншлаг, развлекая коллег рассказами о тех десяти сутках под арестом. В лицах показывал своих товарищей по несчастью — таких же «хулиганов». Какого-то мужика из провинции, поскандалившего на вокзале... Уже, казалось бы, много раз все в подробностях рассказал, а наши актеры все просили: «Анатолий Дмитриевич, ну расскажите еще раз, кто там с вами за хулиганство сидел». Очень уж у Толи интересно выходило!»
Когда театром стал заведовать Валентин Плучек, роли у Папанова потихоньку пошли. Пить он после смерти любимой матери бросил, прямо на поминках отодвинул от себя рюмку и больше не прикасался к спиртному. А в кино настоящая слава пришла к Папанову именно через роль фронтовика. В фильме «Живые и мертвые» он сыграл генерала, который, находясь в окружении, собирал для решительных боев всех бойцов, которые прятались по лесам. Актер создал образ волевого и решительного военного, который не щадил людей, но выполнял свой долг. При этом он не использовал обычные в таких случаях штампы, а был естественным, живым, спокойным... И эту роль заметили! Премьера фильма «Живые и мертвые» состоялась 24 февраля 1964-го, а по итогам того года картина стала лидером советского проката — более сорока миллионов зрителей! Об актерах стали писать. Говорили о большом таланте Папанова, вспомнили его фронтовое прошлое. Вот когда пригодилось все пережитое. Фильм привлек к себе внимание еще и потому, что впервые показал «неприглядную» действительность 1941 года, когда бойцы отступали. На роль генерала Серпилина сам Константин Симонов, автор повести, по которой был снят фильм, отсеял 27 кандидатов, среди которых были очень известные актеры. Он выбрал Папанова, которого не знал, только потому, что было написано в биографии, что тот — фронтовик. «Вот этот поймет, что нужно сыграть», — сказал Симонов. Позже он вспоминал, что писал третью книгу под впечатлением того, каким получился Серпилин в исполнении Папанова.
Актер искренне гордился этой работой. К тому же именно она открыла ему двери в большое кино. А ведь могло бы и не быть этой роли. Папанов настолько требовательно подходил к себе, что для начала отказался от роли, узнав, что она драматическая. Он считал, что у него скорее комический талант. Все-таки ему дали почитать сценарий, и он позвонил режиссеру и стал задавать ему вопросы. Удивительно, но актеру было необходимо найти какие-то общие черты с этим персонажем, чтобы он мог его сыграть. Про Серпилина он прочитал в сценарии: «У него было длинное, лошадиное лицо, скрипучий голос» — и вдруг понял, что может его сыграть... «Я не люблю плохо написанных ролей. Если внешность персонажа помогает мне увидеть его, то речевая характеристика, ее точность и выразительность внушают уверенность в том, что автор действительно видит и слышит своего героя, а не выдумал его на досуге, пользуясь приблизительными представлениями», — говорил Анатолий Папанов.
Еще одну роль фронтовика, в фильме «Белорусский вокзал», тоже заметили. На главные роли были утверждены первые артисты страны: Евгений Леонов (с которым конкурировал Николай Рыбников), Всеволод Сафонов (пробовался Армен Джигарханян). За роль боролись Эльдар Рязанов и Михаил Ульянов (в результате сыграл Алексей Глазырин)... А на то, чтобы сыграть бывшего радиста Дубинского, претендовали Иннокентий Смоктуновский и Николай Гринько. На тот момент выбор режиссера всем показался удивительным. Папанов, к которому пришла слава, уже блеснул в фильмах «Берегись автомобиля» и «Бриллиантовая рука» как комедийный актер. Тогда уже никто не вспоминал Серпилина. Он стал заложником образа Лелика из «Бриллиантовой руки». И опять выбор пал именно на него, потому что Папанов был фронтовиком. Худсовет пытался отговорить режиссера Андрея Смирнова от этой кандидатуры, аргументируя, что для зрителей он прежде всего комедийный актер. Но Смирнов был уверен, что тот, кто побывал на фронте, имеет преимущества, и оказался прав. «Белорусский вокзал» — еще одна заметная работа Папанова, который внес в фильм большой вклад. После этого про актера стали писать, да и до сих пор пишут, «прошедший всю Великую Отечественную войну Папанов». Это удивительно! Я сама, слушая вдову, так всю жизнь считала, пока не разобралась в деталях. Три недели на фронте... Три недели, за которые унесло жизни сотен людей, товарищей, друзей... Отпечаток в памяти на всю жизнь. Нет, все правильно пишут. Настоящий, опытный фронтовик, Анатолий Папанов.
Подготовила Анжелика Пахомова