Когда в 1978 году на страницах журнала «Новый мир» начала печататься новая повесть 81-летнего Валентина Катаева, в советских литературных кругах разорвалась бомба. Очереди за журналом стояли с раннего утра, интеллигенция зачитывала страницы до дыр, а критики и вдовы писателей строчили гневные письма.
Книга называлась «Алмазный мой венец». В ней Катаев совершил неслыханную по тем временам дерзость: он снял с пьедесталов главных классиков советской эпохи. Маяковский, Есенин, Булгаков, Пастернак предстали на этих страницах не бронзовыми идолами из школьной программы, а живыми, нищими, безумно талантливыми, пьющими, влюбляющимися и ссорящимися молодыми людьми.
Но главная интрига заключалась в другом: Катаев не назвал ни одного подлинного имени.
Написанная в изобретенном автором стиле «мовизма» (от фр. mauvais — плохой, то есть «пишу как хочу, без правил»), книга превратилась в грандиозный литературный кроссворд. Вспомним всех обладателей алмазов из катаевского венца памяти.
Командор — Владимир Маяковский
Для Катаева Маяковский — фигура монументальная, трагическая, человек-глыба, чья тяжелая поступь напоминает шаги Каменного гостя из пушкинской трагедии. Отсюда и прозвище — Командор. Катаев рисует его лидером, который мог быть грубым, мог быть ранимым, но всегда возвышался над толпой.
«Командор возвышался над всеми нами, как вырубленный из цельного куска серого базальта… Он был огромен, широк в плечах, тяжело ступал своими большими ногами в грубых ботинках. Его густой бас, казалось, исходил не из горла, а из самой грудной клетки, как из пустой бочки».
Королевич — Сергей Есенин
Золотоволосый рязанский гений предстает в книге под именем Королевича. Катаев видел в нем сказочного Ивана-царевича, чья жизнь обернулась страшной трагедией. Он описывает и его хулиганство, и тяжелые запои, и поразительную, почти магическую власть над слушателями, когда он читал стихи.
«Он казался мне сказочным Иваном-царевичем, или, вернее, королевичем. У него были чудесные, какие-то пушистые, золотые волосы, синие глаза и лукавая улыбка… Но временами на его лицо набегала тень тоски, и тогда он становился страшен».
Синеглазый — Михаил Булгаков
Катаев дружил с Булгаковым (вместе они работали в газете «Гудок») и навсегда запомнил его невероятные, пронзительные глаза. В богемной, оборванной Москве 1920-х Синеглазый выделялся подчеркнутой старомодностью, аристократизмом и какой-то мистической тайной.
«Синеглазый, поражавший меня необыкновенной пронзительностью своих светло-синих глаз… Он носил потертый, но аккуратный пиджак, жесткий воротничок, галстук бабочкой и монокль, что в те времена казалось невероятным вызовом. Он был похож на замаскированного белогвардейского офицера, чудом уцелевшего в большевистской Москве».
Ключик — Юрий Олеша
Один из самых близких друзей Катаева, Юрий Олеша, получил прозвище Ключик — отсылка к его знаменитой сказке «Золотой ключик» (именно Олеша считался одним из главных мастеров метафоры в то время, хотя формально сказку про Буратино написал Алексей Толстой, Олеша же был автором «Трех толстяков» — но Ключик символизировал ключ к тайне таланта). Олеша описан с огромной нежностью и болью.
«Он был гениален. Маленький, большеголовый, с профилем Данте… Он не умел жить, он умел только писать. Каждое его слово было как драгоценный камень, который он долго и мучительно огранивал».
Щелкунчик — Осип Мандельштам
Гениальный поэт Осип Мандельштам заслужил свое прозвище за характерную внешность и манеру читать стихи. Он высоко закидывал голову и чеканил ритм, словно разгрызал орехи деревянными челюстями.
«Маленький, хрупкий, с высоко закинутой головой, он напоминал деревянного щелкунчика. Когда он читал свои стихи, казалось, что он разгрызает золотые орехи: слова падали сухо, звонко, как скорлупки».
Мулат — Борис Пастернак
Смуглая кожа, необычные, почти лошадиные черты лица и непонятные, сложные, чарующие стихи — таким предстает молодой Борис Пастернак.
«Он был похож на араба или на прекрасную породистую лошадь… В его стихах бормотало какое-то весеннее половодье, смысл ускользал, но музыка слов завораживала так, что кружилась голова».
Птицелов — Эдуард Багрицкий
Земляк Катаева по Одессе, поэт Эдуард Багрицкий. Он действительно ловил птиц, разводил аквариумных рыбок, страдал от тяжелой астмы и обожал романтику моря.
«Птицелов был вечным мальчишкой, романтиком с астматическим дыханием, влюбленным в паруса, контрабандистов и птичьи клетки, которыми была увешана вся его тесная комната».
Брат (Евгений Петров) и Друг (Илья Ильф)
Не забыл Катаев и родного брата Евгения Катаева (Петрова), которому когда-то подарил идею романа о бриллиантах, спрятанных в стульях. В романе они появляются как неразлучная пара ироничных наблюдателей.
«Мой Брат и его неразлучный Друг смотрели на мир через толстые стекла очков с грустной усмешкой людей, понимающих всю нелепость человеческой суеты».
Почему разразился скандал?
Выход «Алмазного моего венца» вызвал ярость в академических кругах. Катаеву ставили в вину эгоцентризм — критики писали, что автор надел алмазный венец не на голову русской литературы, а на свою собственную. Его упрекали в искажении фактов, в том, что он копается в грязном белье великих.
Но для самого Катаева эта книга была не документальной хроникой, а поэтической грезой. Название романа — это строчка из пушкинского «Бориса Годунова» («Алмазный мой венец…»). Для умирающего на пороге восьмидесятилетия писателя его ушедшие друзья были алмазами, которыми украшена корона его памяти.
«Алмазный мой венец» — это не сплетни. Это реквием по безумному, голодному, но великому поколению творцов 1920-х годов. Поколению, в котором почти каждый закончил свою жизнь трагически — кто петлей, кто пулей, кто лагерем, кто безвестностью. И Катаев, единственный из них доживший до глубокой старости, сделал все, чтобы они остались в вечности не парадными портретами, а живыми людьми.
Читали?