«Я его до сих пор обхожу стороной».
Она замедлила шаг.
Впереди, через три дома от бабушкиного, стоял забор. Сетку-рабицу давно сняли, поставили штакетник - но и тот покосился на одну сторону, местами выпал, и через дыры было видно двор - пустой, заросший. Дом за ним тоже молчал. Окна не заколочены, но и не мыты - серые, как закрытые глаза.
Антонина остановилась.
Постояла. Посмотрела на пустой двор, на траву по пояс, на крыльцо с просевшей ступенькой. Потом перехватила сумку покрепче и пошла дальше - не мимо забора, а по другой стороне улицы, через канаву, по рыхлой обочине.
Сумка оттягивала плечо, и Антонина переложила её в другую руку. Улица была та же - узкая, с канавой вдоль левой обочины, с кривыми столбами, на которых давно не меняли лампочки. Два года она сюда не приезжала, а тут ничего не сдвинулось. Разве что берёза у Мартыновых разрослась так, что ветки легли на провода, и калитка Нины Степановны теперь не зелёная, а бурая - краска слезла, никто не подновил.
Антонина шла и узнавала дома по порядку, как страницы в книге, которую когда-то знала наизусть. Вот серая шиферная крыша - Комаровы. Вот кирпичный дом с верандой - Лапины, у них ещё собака была, маленькая, визгливая. Вот колонка на перекрёстке, из неё в детстве пили, наклоняясь так низко, что вода текла по подбородку на майку.
И дом, через три от бабушкиного, за забором которого в её детстве жил монстр.
Она поймала себя на этом уже на той стороне. Не как вопрос, не как удивление - просто факт. Ей сорок лет, она делопроизводитель, она приехала разбирать бабушкин дом и решать что с ним делать. А забор через три дома она обходит, как обходила в десять.
***
Ей было десять. Лето, конец июня, солнце с утра такое, что асфальт на Центральной размягчался и прилипал к сандалиям. Тоня жила у бабушки - как каждое лето, как все дети на этой улице жили у бабушек, пока родители работали в городе.
У бабушки пахло укропом и старым деревом. На кухне тикали часы с маятником, и бабушка варила компот из вишни - тёмный, густой, с косточками. Тоня пила его из гранёного стакана, сидя на крыльце, и смотрела на улицу.
Улица была длинная, и жизнь на ней шла не торопясь. Нина Степановна поливала огород из шланга и разговаривала сама с собой. Мартыновский кот Филя лежал на заборе и не шевелился, будто нарисованный. Дети с дальнего конца бегали за водой к колонке и обливались по дороге обратно.
А через три дома, за сеткой-рабицей, жил Каштан.
Тоня не знала, кто так его назвал и почему. Она знала одно: мимо того забора ходить нельзя. Все знали. Дети с улицы обходили двор Егора Васильевича дальней дорогой - через проулок за Мартыновыми, потом вдоль канавы и обратно на Центральную. Это было на десять минут дольше, но никто не жаловался. Потому что Каштан.
Он был большой. Тоня видела его однажды, мельком, когда проходили мимо с бабушкой за руку. Тёмный, массивный, с тяжёлой головой и короткой шерстью в полосах - коричневых, чёрных, серо-бурых, как кора дерева после дождя. Уши свисали, челюсть выдавалась вперёд. Он стоял у крыльца и смотрел на забор - не на них конкретно, а на сам забор, на улицу за ним, на всё, что не его двор.
Потом увидел их и бросился.
Грохот - лапы по земле, звон сетки, лай такой густой и низкий, что Тоня почувствовала его грудью, а не ушами. Она вцепилась в бабушкину руку. Бабушка не ускорила шаг, только сказала: «Не бойся, он за забором» - и повела дальше.
Тоня боялась. Несколько дней после этого она ходила только дальней дорогой, через проулок. Там было тихо, пахло лопухами и нагретой пылью, и никакого лая. Но дорога была длинной, и Тоне быстро надоело.
Она решила пройти напрямую.
Не из храбрости. Просто Ленка Мартынова позвала к колонке, и идти в обход было далеко, а пить хотелось сейчас. Тоня посмотрела на забор Егора Васильевича - сетка натянута, калитка закрыта - и пошла.
Каштан услышал её шагов за двадцать. Выскочил из-за угла дома, и сетка загудела от удара. Лай рванул воздух - тот же, низкий, грудной, будто внутри пса работал мотор. Тоня остановилась.
Не побежала. Не отпрыгнула. Просто встала.
Потом было непонятно почему. Может, ноги не послушались. Может, что-то другое. Но она стояла и смотрела на пса через сетку-рабицу, а он лаял и лаял, и сетка тряслась от его бросков.
И тогда она увидела лапу.
Правую переднюю. Каштан припадал на неё при каждом прыжке - не сильно, но заметно. Тоня присмотрелась. Поперёк лапы, от запястья до середины, шла полоса - не полоска шерсти, а другое. Шрам. Старый, широкий, розоватый там, где шерсть не выросла обратно. Лапа при прыжке не разгибалась до конца - Каштан толкался ей, но не гнул.
Пёс перестал лаять. Не сразу - как будто выдохся, или забыл зачем начал. Постоял, глядя на Тоню через сетку. Фыркнул. Развернулся и ушёл к крыльцу. Лёг.
Тоня простояла ещё секунду. Потом пошла к колонке.
Ленка Мартынова ждала, переминаясь с ноги на ногу.
– Ты чего так долго?
– Ничего.
Тоня напилась из колонки, вытерла подбородок ладонью и промолчала про Каштана. Не потому что было нечего сказать. Просто слов для этого у неё пока не было.
***
В первые дни июля Тоня начала ходить мимо того забора специально.
Не каждый раз. Иногда шла в обход, по привычке. Но если торопиться было некуда - выбирала прямую дорогу. Каштан реагировал одинаково: выскакивал, лаял, бросался на сетку. Тоня шла, не ускоряя шаг. Сердце стучало, ладони потели, но ноги несли ровно.
Она стала замечать вещи.
Каштан никогда не перепрыгивал забор. Сетка была невысокая - полтора метра, может чуть больше. Для такого пса - не преграда. Мартыновский Филя, который был вдвое меньше, запрыгивал на забор каждый день. Но Каштан бился в сетку и останавливался. Правая передняя лапа не давала. Разбег, толчок - и лапа подгибалась, не держала прыжок. Он мог бы, наверное, если бы на трёх. Но не прыгал.
Ещё Тоня заметила: пёс лаял не на всех одинаково. На детей - громко, с надрывом. На взрослых - коротко, хрипло, больше для порядка. А когда мимо забора проходила почтальонша тётя Рая с толстой сумкой - Каштан вообще не выходил. Лежал у крыльца и поднимал голову, но не вставал. Может, привык. Может, ему было всё равно.
Но главное Тоня увидела в середине июля.
Стоял вечер, длинный и тёплый, из тех, когда солнце никак не садится и небо часами остаётся розовым. Тоня шла от Ленки домой, мимо забора. Каштан не вышел. Тоня замедлила шаг и посмотрела через сетку.
Егор Васильевич сидел на крыльце. Просто сидел - в старых штанах и майке, руки на коленях. Не читал, не курил, не делал ничего. Рядом с ним лежал Каштан. Не у ног - на ступеньке ниже, прижавшись боком к перилам. Голову положил так, что смотрел на хозяина снизу вверх.
Егор Васильевич не гладил его. Не разговаривал. Просто сидел рядом.
Тоня знала Егора Васильевича плохо - как все на улице. Пожилой мужчина, крепкий, седой, лицо тёмное от загара, морщины глубокие. Жил один. С соседями не здоровался - не грубил, просто проходил мимо, глядя перед собой. Бабушка говорила про него: «Человек в себе». Тоня тогда не поняла что это значит.
Сейчас, глядя через сетку на старика и собаку на крыльце, Тоня не могла понять, что чувствует. Не жалость. Не страх. Что-то другое. Как будто подсмотрела то, что не для чужих глаз.
Каштан поднял голову и посмотрел в её сторону. Не залаял. Не встал. Просто посмотрел и положил голову обратно.
Тоня пошла дальше.
***
Через несколько дней, в конце июля, бабушка усадила Тоню чистить горох на крыльце. Горох был из огорода, стручки тугие, зелёные, и Тоня лущила их в миску, а половину ела - сладкие, прохладные, с хрустом.
Солнце уже село, но было ещё светло. С дальнего конца улицы доносился чей-то транзистор - мужской голос пел что-то непонятное. Бабушка ушла в дом за второй миской. Тоня сидела одна.
Сначала она услышала голоса. Не с улицы - из дома Егора Васильевича, через три двора. Глухо, неразборчиво, как из-под воды. Тоня подняла голову. Голоса стали громче. Два голоса - один низкий, тяжёлый, другой молодой, резкий.
Потом молодой перекрыл:
– Я не вернусь. Хватит.
Тишина. И удар - калитка. Хлопнула так, что отдалось по всей улице.
Тоня увидела: из-за забора Егора Васильевича вышел мужчина. Молодой - лет двадцати, может чуть старше. Высокий, в тёмной куртке, руки в карманах. Шёл быстро, широко, не оглядываясь.
Каштан залаял.
Лай был другой. Не тот, которым он встречал чужих - не злой и не грозный. Этот лай был длинный, протяжный, с нотой, которую Тоня раньше не слышала. Каштан лаял и лаял, и лай летел вслед уходящему по пустой улице, и мужчина не обернулся, и Каштан не замолкал.
Потом замолк.
Бабушка вышла на крыльцо с миской. Посмотрела вдоль улицы - мужчина уже свернул за угол, только спина мелькнула. Покачала головой.
– Егор с Витькой опять.
Сказала это ни к кому - просто вслух, как говорят про погоду или про цены. И ушла обратно в дом.
Тоня не спросила, кто такой Витька. Не спросила, что случилось. Она сидела с миской гороха на коленях и смотрела туда, где стоял забор Егора Васильевича. Из-за забора не доносилось ни звука. Ни лая, ни голосов, ни шагов. Будто весь двор разом замолчал.
В ту ночь Тоня долго не могла уснуть. Лежала на узкой кровати в бабушкиной комнате, на простыне, от которой пахло ромашкой и утюгом, и слушала, как за стеной тикают часы. Думала не про Витьку и не про Егора Васильевича. Думала про Каштана. Про то, как он лаял вслед. Как замолчал. Как лежит сейчас, наверное, один во дворе, и смотрит на калитку, в которую вышел человек и не вернулся.
***
Август потёк быстро, как всегда в конце лета - дни стали короче, вечера холоднее, и бабушка начала доставать из шкафа вязаные кофты.
Тоня ходила мимо забора каждый день. Не нарочно - просто перестала выбирать дорогу. Шла куда надо, и если путь лежал мимо Егора Васильевича - шла мимо. Каштан лаял. Иногда коротко, иногда долго. Тоня не ускоряла шаг. Пёс бросался на сетку, но уже без прежнего напора - скорее по привычке, чем по злости.
Однажды, в середине августа, Тоня шла мимо - и Каштан не вышел.
Она замедлилась. Посмотрела через сетку. Пёс сидел посреди двора, спиной к забору. Не лежал, не стоял - именно сидел, подобрав под себя ту самую правую переднюю лапу. И смотрел на дом. Не на дверь, не на крыльцо - на дом, целиком, как смотрят на что-то, чего ждут.
Тоня остановилась на секунду. Каштан не повернулся. Тоня пошла дальше.
Она шла и думала, что пёс не ждёт хозяина - Егор Васильевич был дома, она видела свет в окне. Каштан ждал кого-то другого.
***
Двадцать шестое августа. Последний день.
Утром Тоня поссорилась с бабушкой. Из-за ерунды - бабушка сказала, что Тоня забыла закрыть калитку в огород и курица Мартыновых залезла на грядку и разрыла рассаду. Тоня сказала, что она не забывала. Бабушка сказала: «А кто же тогда? Дух святой?» - и Тоне стало обидно. Не из-за калитки. Из-за тона. Бабушка иногда говорила так - коротко, с нажимом, и слова были не злые, а острые, как мелкие осколки.
Тоня ушла на крыльцо и не разговаривала до обеда. Бабушка тоже молчала - стучала кастрюлями на кухне, варила что-то, и молчание было громче любого крика.
К вечеру пришёл автобус. Тоня стояла на остановке с чемоданом - маленьким, клетчатым, с расшатанным колёсиком. Бабушка вышла проводить. Стояла рядом, руки на животе, платок сбился набок.
– Ну, с богом.
Тоня кивнула. Не обняла. Подхватила чемодан и полезла в автобус. Бабушка осталась стоять на остановке - Тоня видела её в окно. Маленькая, в синем платке, с руками на животе. Потом автобус повернул, и Тоня уже ничего не видела.
Она не простилась. Не сказала «прости» или «я тебя люблю» или хотя бы «до свидания, бабушка». Просто кивнула и села в автобус.
Дома, через неделю, обида прошла. Осталось что-то тянущее - не обида, а скорее стыд, который Тоня ещё не умела назвать. Она подошла к маме вечером, когда та мыла посуду.
– Мам, можно бабушке позвонить, пожалуйста?
Мама вытерла руки, набрала номер на телефоне с кнопками, попросила соседку позвать бабушку - у той не было своего телефона и положила трубку. Через несколько минут раздался звонок. Мама ответила, поздоровалась и протянула Тоне трубку. Тоня прижала её к уху. Гудки. Потом бабушкин голос - далёкий, как из другой комнаты:
– Алло?
– Бабушка, это я. Тоня. Прости меня.
Пауза. Короткая, но Тоня успела перехватить трубку двумя руками. А потом бабушка засмеялась - тихо.
– Да я уж и забыла, глупая ты моя. Ты ела сегодня нормально?
И всё. Прошло. За минуту. За одну фразу. Тоня положила трубку и пошла к себе, и внутри стало легко и пусто, как после долгого плача.
Так было в тот раз.
А в другой раз...
***
Антонина стояла у бабушкиного дома. Ключ в руке - тяжёлый, от старого врезного замка, бабушка никогда его не меняла.
Дом ждал. Два года ждал. Окна целые, крыша не протекла - соседи присматривали. Но жизни в нём не было столько же, сколько бабушки, - два года.
Антонина знала, что внутри. Бабушкины вещи. Бабушкин запах - если ещё остался. Комод с выдвижным ящиком, который заедает. Часы с маятником, которые давно остановились. И тишина вместо голоса - вместо «алло?», вместо «глупая ты моя», вместо «ты ела сегодня нормально?».
В десять лет ей хватило недели, чтобы позвонить. Хватило одной фразы - «бабушка, прости» - и всё вернулось на место.
Сейчас ей сорок. И двух лет не хватило.
Антонина вставила ключ. Замок повернулся с трудом - разработается. Она толкнула дверь и вошла.
Тоня в десять лет позвонила за неделю. Взрослая Антонина не позвонила за два года. Бывало у вас такое - чем старше, тем труднее сказать «прости»?