Они не любили друг друга. По крайней мере, ей так казалось.
В детстве она тянулась к бабушке — к её пахнущей пирогами кухне, к шершавым ладоням, к старому пуховому платку. Но бабушка всегда смотрела сквозь неё, туда, где стоял папа. Её единственный, ненаглядный, солнечный мальчик. Внучке доставались только крошки: сухой поцелуй в макушку, дежурное «у тебя всё в порядке?».
«Она меня не любит», — решила девочка и перестала ждать. Выросла, привыкла к этой прохладе, как привыкают к северному ветру. Не злилась. Просто приняла.
А потом пришёл январь. Бабушка ушла тихо — во сне, будто устала держаться. Они закопали её в промёрзшую землю, и дочка впервые заплакала на похоронах не от жалости, а от странной пустоты. И в сентябре, когда упал первый лист, земля снова разверзлась. Папа. Внезапно, нелепо, навсегда.
Она тогда подумала в каком-то полусне-полубезумии: Забрала. Не смогла без него и там. Забрала.
Жизнь, как ни странно, не остановилась. Однажды на пороге появился парень с тёплыми глазами. Свадьба, белое платье, первые УЗИ-снимки, где крошечное сердечко билось в такт её собственному. Она рожала в муках, а когда измученная, мокрая от слёз, услышала первый крик — весь мир сузился до одной комнаты.
— Девочка, — улыбнулась акушерка и показала ей комочек. — Посмотри, какая красавица.
Она протянула руки, ещё не зная. Ещё не веря.
Но когда разглядела…
Крошечные бровки, курносый нос и — это невозможно, этого не может быть — волосы. Не русые, как у неё. Не каштановые, как у мужа. А огненные. Яркие. Рыжие, как осенние листья в тот сентябрь, когда ушёл отец.
Точь-в-точь цвет бабушкиных волос. Единственное, что она помнила в ней красивым — эту непокорную рыжую прядь, всегда выбивавшуюся из пучка.
Она смотрела на дочь, и в горле встал ком. Неужели?
Девочка открыла глаза — светлые, зелёные, бабушкины — и вдруг перестала плакать. Уставилась на свою маму серьёзно, исподлобья. И в этом взгляде — странном, взрослом — не было и тени холода. Только безмолвный укор. Или вопрос: Ты думала, я не люблю?
Акушерка что-то говорила про генетику, про спящие гены, про чудеса. Но она не слушала. Она прижала огненный комочек к груди и впервые за много лет расплакалась навзрыд — по январю, по сентябрю, по всем тем поцелуям в макушку, которые теперь чувствовала на своей собственной голове.
А. П.