Не родись красивой 2 - 7.
— По повестке? - спросили Николая в военкомате.
— Нет. Миронов Николай Фролович. Я из Перми, нахожусь в отпуске у родителей в Верхнем Логе. Пришёл отметиться.
— Военнообязанный?
— Так точно.
— Служили?
— Служил.
Человек за столом поднял на него быстрый взгляд.
— Где?
Николай ответил.
Тот сразу стал внимательнее, взял документы, записал фамилию.
— Значит, из Перми?
— Да. Там работаю. Семья сейчас здесь.
— Готовы к призыву?
Николай выпрямился.
— Готов идти на фронт, если потребуется.
Человек на мгновение задержал перо.
— Тут все теперь готовы, товарищ Миронов. Только порядок есть порядок. Мы пошлём запрос. Пока находитесь по месту пребывания, ждите распоряжения. Самовольно никуда не уезжайте.
— Понял.
— Адрес в Верхнем Логе оставьте.
Николай назвал дом отца.
— Если вызовут — явиться немедленно.
— Явлюсь.
Когда он вышел, как раз заводили моторы. Женщины бросились к машинам. Кто-то кричал:
— Ваня! Ванечка!
— Пиши, Мишка!
— Сынок, хлеб не потеряй!
Один мужчина в кузове снял кепку и долго махал ею жене. Та бежала следом, потом остановилась посреди дороги, ноги будто отнялись.
Николай стоял и смотрел.
Он понял: сегодня его не забрали только потому, что очередь ещё не дошла. Но она дойдёт.
Вернулся он к вечеру.
Ольга выбежала навстречу, едва увидела его у калитки.
— Коля?
— Пока дома, — сказал он.
Она закрыла глаза, и вся как-то обмякла.
— Господи…
— Отметили. Запрос пошлют в Пермь. Сказали ждать.
— Ждать…
— Да.
Он взял её за плечи.
— Я рядом, слышишь?
Ольга кивнула, но слёзы уже текли.
— Я каждый раз думаю: сейчас придут. Сейчас постучат. Я не могу, Коля.
— Оля.
— Не могу.
Он обнял её крепко, прямо у калитки. Она уткнулась лицом ему в грудь, как тогда, когда он приехал к ней в Пермь в отпуск . Только теперь у них были дети. И от этого страх стал глубже.
Почти каждую неделю приезжал человек из военкомата. В руках у него была кожаная сумка с бумагами, от которых у женщин темнело в глазах.
Как только он появлялся на улице, Ольга замирала у окна.
Сердце её начинало стучать так сильно, что она слышала его в ушах. В эти минуты Ольгу захлёстывала паника. Она неотрывно смотрела: к какому дому человек идёт? У кого остановится? Пройдёт ли мимо?
— Мамань, — шептала она, — опять.
Евдокия уже знала без слов.
Она вставала у иконного угла, хотя иконы давно были спрятаны, не выставлены открыто, но место это в доме всё равно оставалось святым. Губы её шевелились:
— Пресвятая Богородица. Господи, пронеси. Не сегодня. Не сейчас. Дай ещё день. Дай хоть день…
Военный проходил мимо. Евдокия тяжело опускалась на лавку, чувствовала, как руки и ноги дрожат.
— Мимо, — говорила Маша тихо.
Петя смотрел на неё строго:
— Не радуйся громко. К кому-то же он идёт.
Маша сразу опускала глаза.
Потому что это было правдой.
Если повестка проходила мимо Мироновых, она стучала в другой двор. И оттуда через минуту раздавался плач. Иногда — тихий, сдавленный. Иногда — такой, что весь Верхний Лог замирал.
Ольга, слыша этот плач, прижимала Марусю к себе и шептала:
— Господи, прости меня.
Николай каждый день ходил на делянку. Теперь это стало первостепенным делом. Ему нужно было во что бы то ни стало успеть до отправки заготовить дрова. Отец пропадал на колхозных работах, возвращался без сил. Один ворочать тяжелые брёвна он уже бы не смог. Мать и жена в этом деле были ему плохими помощниками. Потому Николай торопился. Дело свое сделал.
Колхоз дал лошадь, чтобы перевезти чурбаны к дому. Невысокую, костлявую, рыжую кобылу по кличке Зорька. Фрол принял её как большое подспорье, хотя и не показал радости.
— Лошадь не железная, — предупредил бригадир. — Много то не грузите.
Фрол посмотрел на него исподлобья.
— Сам знаю, чего лишнего говорить?
— Время такое, Фрол. Скотину жалко, она безответная.
Фрол согласно мотнул головой.
Колёса подводы скрипели по лесной дороге, лошадь тянула тяжело, опуская голову. Николай шёл сзади, иногда толкал телегу, когда дорога поднималась в гору или когда колеса попадали в яму. Фрол держал вожжи.
Возле дома Петя и Маша выбежали встречать.
— Дрова приехали! — кричала Маша.
Петя сразу взялся помогать.
— Малые бери, — говорил Николай. — Большие не трогай.
Петя носил тонкие поленья, складывал у сарая. Ваня пытался таскать щепки, падал, вставал и снова шёл. Маша командовала:
— Это сюда! Нет, туда! Дед, а это кривое!
— Кривое тоже горит, — отвечал Фрол.
**
Новостей с фронта ждали каждый день. Они приходили, и все – неутешительные.
— Опять отступили, - шептались бабы.
— Где?
— Да кто ж толком скажет…
— По радио говорили — враг наступает.
— Наши сдержат.
— Сдержат-то сдержат, а немец всё ближе.
В председательском кабинете лежала карта. Старая, с потёртыми сгибами, с реками, городами, тонкими линиями дорог. Мужики, которых ещё не забрали, молча склонялись над ней. Женщины стояли у дверей, вытягивали шеи, ничего в линиях не понимая, но по лицам мужчин угадывая самое главное.
Расстояние сокращалось.
Оттуда, где ещё недавно война казалась страшной, но всё же далёкой, она двигалась к ним. По карте это было несколько пальцев. По жизни — всё ближе к дому, к Никольску, к Верхнему Логу, к детям, спящим на лавках.
Большая тревога поселилась в людях.
Она уже не покидала ни днем, ни ночью.
Мужчин в Верхнем Логе оставалось всё меньше. На улице стало пусто. Женщины больше не смеялись. Старики молчали больше обычного. Даже дети, играя, иногда вдруг замолкали, если по улице проходил человек с сумкой.
Фрол и Евдокия пропадали в колхозе.
Работы прибавилось, сил требовалось вдвое больше. Пололи, таскали, заготавливали, сушили, чинили, подвозили. Фрол, хоть и был уже не молод, всё равно не давал себе поблажки. Евдокия уходила с ним затемно, возвращалась к вечеру с серым от усталости, лицом, с руками, пахнущими землёй и травой.
Домой они приходили, чуть волоча ноги.
— Маманя, садись, — говорила Ольга, подхватывая у Евдокии корзину.
— Сейчас, доченька. Только руки сполосну.
— Я сама корову подою.
— Нет, я…
— Отдыхай, — уже строже говорил Николай. — Ты с утра на ногах.
Евдокия смотрела на него, хотела возразить, но сил на спор не было. Садилась на лавку, опускала руки на колени и вдруг будто старела сразу на десять лет.
Фрол тоже возвращался молча. Садился у порога, снимал сапоги, долго растирал колени.
Николай с утра до ночи занимался хозяйством.
Он будто снова врос в деревенскую жизнь. Чистил погреб, выносил старый песок, перебирал сгнившие доски, проверял, где сыреет стена. Готовил инвентарь, правил жерди на сушилах, косил траву, чистил коровник, носил воду. Учил немудреной деревенской науке жену.
Ольга ходила за ним, стараясь запомнить всё, что он говорил.
— Вот смотри, — говорил он, стоя у погреба с фонарём. — Картошку сюда, к дальней стене. Там суше. Свёклу отдельно. Морковь в песок. Если сырость пойдёт — крышку чаще открывайте, но не на ночь.
— Я запомню. Мы сделаем, как надо.
— Коля, ты боишься? — спросила Ольга.
Он долго молчал.
— Да.
Она повернула к нему лицо.
— Чего больше?
— Не смерти.
— А чего?
— Что вы без меня останетесь.
Ольга закрыла глаза.
— Мы будем ждать.
— Знаю.
— Что бы ни случилось, ты должен возвратиться. Каждый день там думай, что тебе надо вернуться. К нам.
Он медленно кивнул.
— К вам.
Она взяла его лицо в ладони.
— Скажи.
— Вернусь к вам.
Ольга прижалась лбом к его плечу.
Июль жарил без пощады.
Дни стояли душные, неподвижные. Солнце белым огнём висело над деревней, выжигало траву у дорог, сушило землю до трещин. В избах было так жарко, что двери не закрывали ни днём, ни ночью.
Та ночь тоже была душная.
Дом лежал в полудрёме. Евдокия спала у стены, но сон её был неглубокий, тревожный. Фрол тихо храпел на печи. Ольга лежала рядом с детьми, прислушиваясь к их дыханию. Небо на востоке обозначилось светлой полосой, забрезжил рассвет.
Где-то далеко послышался звук.
Сначала слабый. Почти, как жужжание большого насекомого. Потом он стал расти, тяжелеть, наливаться железом.
Николай поднялся.
— Коля? — прошептала Ольга.
— Тихо.
Звук приближался.
Низкий, ровный, чужой.
Мотор.
Фрол тоже проснулся.
— Это что? — глухо спросил он с печи.
Николай уже стоял у двери.
— Самолёт.
Евдокия вскочила.
— Наш?
- Немецкий.
Продолжение.