Юля вела дневник с тринадцати лет. Не электронный, не в заметках телефона – обычную тетрадь в клетку, тёмно-синюю, с загнутыми уголками страниц. Она знала, что это старомодно. Одноклассницы записывали мысли в закрытые чаты, ставили пин-коды на папки с фотографиями. А Юля писала от руки, потому что от руки получалось честнее. Буквы кривились, когда она злилась, растягивались, когда задумывалась, и становились совсем мелкими, когда писала о том, в чём не хотела признаваться даже себе.
Тетрадь лежала под матрасом, ближе к стене. Не потому, что Юля всерьёз верила в этот тайник – просто так повелось с седьмого класса, и менять привычку казалось глупым. Галина раз в неделю заходила к ней убираться – пропылесосить, собрать кружки, поменять постельное. Юля сто раз просила: «Мам, я сама». Галина отвечала: «Ты сама – это через неделю, когда пыль в углах стоит». И заходила. А значит, двигала подушки, поднимала покрывало, могла задеть матрас. Юля каждый раз проверяла, на месте ли тетрадь, и каждый раз думала: надо перепрятать. И не перепрятывала.
****
В пятницу вечером пришли гости.
Тётя Лена – мамина младшая сестра – приезжала с мужем Олегом и сыном Костей раза два в месяц. Галина к таким вечерам готовилась с обеда: жарила рыбу, резала три вида салатов, доставала скатерть, которую в обычные дни не стелили. Юля подозревала, что мать любит эти ужины не ради сестры, а ради сервировки. Галина расставляла тарелки с таким лицом, будто принимала комиссию.
– Серёж, достань бокалы, – скомандовала она, не оборачиваясь.
Отец открыл шкаф, вынул четыре бокала, посмотрел на пятый.
– Юле наливаем?
– Компот, – отрезала Галина. – И скатерть поправь с того края, съехала.
– Нормально лежит скатерть.
– Серёж, я вижу, что съехала. Поправь.
Сергей поправил. Юля из коридора наблюдала, как отец выравнивает угол скатерти с точностью до миллиметра, а Галина, не глядя, кивает: сойдёт.
В коридоре зашуршали куртки.
– Ой, Галь, а пахнет-то как! – тётя Лена влетела в прихожую, обнимая сестру одной рукой, второй стягивая сапог. – Ты рыбу жарила?
– Рыбу, – Галина приняла куртку. – Олег, проходи, не стой.
– Здорово, Серёга, – Олег пожал руку Сергею. – Костя, поздоровайся.
– Здрасте, – сказал Костя в сторону вешалки.
Ему семнадцать, он выше Юли на голову, и за полтора года, что его водят на семейные ужины, он сказал ей в общей сложности фраз двенадцать. Юля не считала, но примерно столько.
За столом расселись привычно: Галина во главе, Сергей напротив, Лена слева, Олег справа, Юля и Костя на углу – рядом, но не вместе.
– Ну что, – Лена подвинула к себе салат, – рассказывайте, как живёте.
– Как живём, – Галина пожала плечами. – Нормально живём. Серёжа вторую смену взял на заводе.
– Зачем? – Олег нахмурился. – Денег не хватает?
– Хватает, – Сергей налил себе сок. – На машину откладываю. К весне хочу поменять.
– Менять – это правильно, – Олег кивнул. – Я свою продал в прошлом году, помнишь? Три месяца на автобусе ездил. Лен, ну скажи.
– Три месяца мучений, – подтвердила Лена. – Зато сейчас доволен. Серёж, ты что присматриваешь?
– Пока смотрю. Может, корейца возьму.
– Кореец – нормально, – Олег одобрил. – Запчасти только дороже стали.
– Ладно, это мужской разговор, – Лена махнула рукой. – Юлечка заскучает. Юль, как в школе?
– Нормально, – Юля взяла хлеб. – Контрольная по химии завтра.
– Ой, химия, – Лена сморщилась. – Я её в школе ненавидела. Галь, помнишь, у нас Нина Васильевна была? Которая каждый урок начинала с фразы «Сегодня мы потерпим»?
– Она говорила «Сегодня мы попотеем», – поправила Галина.
– Ну какая разница. Смысл тот же. Юль, а тебе нравится химия?
– Не особо. Но контрольную напишу.
– Вот молодец. Костя, а у тебя как? Ты тоже химию сдаёшь?
– Сдал уже, – Костя не поднял глаз от тарелки.
– И как?
– Четыре.
– Ну четыре – это хорошо, – Лена повернулась к Галине. – Галь, подложи ему рыбы, он стесняется.
Галина подложила Косте рыбу, Олег рассказал историю про соседа, который купил машину без документов, Сергей качал головой. Обычный вечер. Обычный ужин. Юля ковыряла салат и думала о завтрашних формулах, когда мать сказала:
– А Юлька-то у нас влюблённая ходит.
Вилка в руке остановилась. Юля подняла глаза.
Галина улыбалась – не ей, а Лене. Та уже подалась вперёд.
– Да ты что? В кого?
– В какого-то Данилу из параллельного. Ходит, вздыхает.
– Данила! – Лена всплеснула руками. – Красивое имя. А он как, ничего?
– Ничего, – Галина кивнула. – Нормальный парень, вроде.
– Юль, а он в курсе? – Лена наклонилась через стол, глаза горят интересом. – Ты ему говорила?
Юля сидела, и ей казалось, что из-под неё медленно выдёргивают стул. Не больно, не резко – просто опора уходит, и ты ещё не упала, но уже знаешь, что сейчас упадёшь. Она никому не говорила про Данилу. Ни подругам, ни в переписках. Единственное место, где это было написано, – тетрадь под матрасом.
– Нормальный, – сказала Юля, потому что молчать было бы ещё хуже. – Тёть Лен, ну чего вы.
– Да я шучу, шучу. Костя, а ты что молчишь? У тебя есть девушка?
Костя покраснел до ушей и сказал: «Нет». Внимание переключилось на него, Лена начала допрашивать сына, Олег смеялся, Галина подливала чай. Юля сидела тихо. В горле стояло что-то горячее и тесное, как слово, которое не можешь ни проглотить, ни выговорить.
Остаток ужина она просидела тихо. Смеялась, когда смеялись все. Передавала хлеб. Один раз посмотрела на отца – тот как раз смотрел не на неё, а на Галину. Лицо у него было такое, будто он пытался вспомнить, выключил ли утюг.
****
Гости ушли в одиннадцатом часу. Юля дождалась, пока в коридоре стихнут голоса и щёлкнет замок, и пошла на кухню.
Галина стояла у раковины, споласкивала бокалы. Из крана текла вода – тонкая, горячая струйка, от которой запотевало окно над мойкой.
– Мам.
– М?
– Откуда ты знаешь про Данилу?
Галина не обернулась. Поставила бокал на сушилку, взяла следующий.
– Юля, я мать. Мне положено знать, чем ты живёшь.
– Я тебе не рассказывала.
– Значит, увидела где-то.
– Где? – Юля стояла в дверном проёме и чувствовала, как пол под ногами стал чужим, ненадёжным. – Я никому не писала. Нигде не выкладывала. Это было только в одном месте.
Галина повернулась. Руки мокрые, на фартуке пятно от рыбного соуса. Она смотрела на дочь спокойно – не виновато, не вызывающе, а так, как смотрят на ребёнка, который спрашивает, почему нельзя есть мороженое перед супом.
– Юля, не делай из мухи слона. Я посмотрела, всё нормально, ничего страшного.
– Ты читала мой дневник.
– И что? – Галина вздохнула. – Юля, ты мой ребёнок. Я за тебя отвечаю. Мало ли что у тебя там – вдруг проблемы какие, вдруг обижает кто.
– Там не про проблемы. Там про мои чувства. Которые ты рассказала при всех.
– Я не рассказывала при всех. Я сказала Лене, она родная тётя. Что такого-то?
– Мам, за столом сидело пять человек. Костя сидел. Ты рассказала, что я влюблена, – при Косте, при Олеге, при всех.
Галина поставила бокал на сушилку. Вытерла руки полотенцем. Полотенце повесила ровно, на место, и только потом посмотрела на Юлю.
– Юля, ты раздуваешь. Все были рады за тебя. Никто не смеялся.
– Все смеялись.
– Улыбались. Это разные вещи. Ты путаешь.
Юля хотела сказать: я не путаю. Ты взяла мою тетрадь, прочитала мои мысли и вынесла их на общий стол, как блюдо, которым хочешь похвастаться. Ты рассказала то, что я не решалась произнести вслух, – и все «улыбнулись». Но слова не складывались в предложения, и Юля чувствовала, что ещё секунда – и она заплачет, а плакать перед матерью сейчас было нельзя. Плакать – значит проиграть.
– Больше не трогай мои вещи, – сказала Юля.
– Юля…
– Больше не трогай.
Она повернулась и ушла к себе. Закрыла дверь. Не хлопнула – прикрыла, тихо, как закрывают, когда не хотят, чтобы услышали.
****
В ту ночь Юля не спала до трёх.
Лежала в темноте, слушала, как за стеной отец смотрит телевизор с выключенным звуком – мерцающий свет пробивался через щель под дверью. Потом свет погас, зашуршало, щёлкнул выключатель в родительской спальне. Тишина.
Юля подождала ещё полчаса. Потом включила настольную лампу, приглушив абажур подушкой, вытащила тетрадь из-под матраса.
Запись про Данилу была от четвёртого октября. Три страницы мелким почерком: как он подошёл после физры, как они разговаривали про фильм, как у него на запястье татуировка хной – глупая, кривая, и всё равно красивая. Юля перечитала и почувствовала, что краснеет в темноте, одна, как дура.
Она перевернула страницу.
Следующая запись – от двенадцатого октября, через неделю. Почерк другой: мельче, торопливее, буквы наклонены вправо, будто Юля писала на бегу.
«Сегодня мама попросила позвонить бабушке с её телефона, свой разрядился. Я взяла телефон, а там не заблокировалось – осталась открыта переписка. Мужское имя – Виталий. Я не знаю, кто это. Мама писала ему: "Скучаю, в субботу получится?" Он ответил: "Жду, как обычно, в Веранде". Дата – суббота, четырнадцатое октября. Я не знаю, что это значит. Может, ничего. Может, подруга шутит с мужского аккаунта. Но мама не знает, что я видела. Я закрыла переписку и позвонила бабушке. Руки тряслись».
Юля сидела, положив ладонь на эту страницу. Тетрадь была чуть тёплой, будто хранила температуру тела. Между записью про Данилу и записью про переписку – один разворот. Один переворот страницы. Если мать читала про мальчика – она видела и это. Не могла не увидеть. Или могла? Может, ей хватило Данилы, и она закрыла тетрадь, довольная добычей?
Юля попыталась представить, как это выглядело. Мать заходит в комнату, поднимает матрас. Берёт тетрадь. Открывает – где? С начала? С конца? С середины? Если с конца – последние записи как раз про Данилу. Дальше – про Виталия. Галина читает про влюблённость дочери, улыбается, может быть, даже умиляется. И что потом – захлопывает тетрадь? Или переворачивает?
Юля не знала. И от этого незнания внутри становилось холодно – не метафорически, а по-настоящему, как бывает, когда долго сидишь без одеяла в октябрьскую ночь.
****
Суббота прошла странно.
Юля следила за матерью и ей было стыдно за это, и она всё равно следила. Галина варила кашу. Протирала зеркало в прихожей. Листала что-то в телефоне, стоя у окна на кухне, – экраном к себе, как держат люди, которым нечего скрывать. Или как держат люди, которые привыкли скрывать.
За обедом Юля решила проверить.
– Мам, дай телефон позвонить. Мой на зарядке.
Галина резала огурец. Нож остановился на полсекунды – может быть, Юле показалось.
– Возьми папин.
– Папин занят.
Сергей кивнул.
– Мам?
Галина взяла телефон с подоконника, нажала что-то, протянула. Экран уже светился набором номера.
– Звони.
Юля взяла. Набрала бабушку, поговорила минуту, вернула. Заметила: Галина сразу заблокировала экран. Быстро, привычно, как щёлкают замок на двери, когда уходят из дома.
Раньше Галина не блокировала. Или блокировала? Юля не могла вспомнить точно. Может, пароль был всегда. Может, появился на этой неделе. Вот что страшнее всего: она не могла отличить нормальное от ненормального, потому что раньше не присматривалась.
– Юль, ты чего не ешь? – спросил Сергей.
– Ем, – сказала Юля и взяла ложку.
После обеда Юля вышла на балкон – Галина вешала бельё, прищепки брала по две, быстро, не глядя.
– Мам, тебе помочь?
– Подай вон то полотенце.
Юля подала. Стояла рядом, смотрела, как мать расправляет ткань на верёвке. Всё знакомое, всё нормальное, и Юля не понимала, что именно ищет. Трещину? Фальшивую ноту?
– Чего стоишь? – Галина покосилась на неё.
– Просто стою.
– Иди уроки делай. Контрольную же написала, но остальные предметы никто не отменял.
– Мам, у меня суббота. Можно я просто постою?
Галина пожала плечами и продолжила развешивать. Ни нервно, ни подчёркнуто спокойно. Обычная суббота. Обычная мама.
К вечеру Юля решила, что мать, может быть, правда остановилась на Даниле. Прочитала, хихикнула, закрыла. Не перевернула. И шутка за столом была просто бестактностью, а не расчётом. Бывает. Мама бестактная – это не новость, это факт, с которым Юля живёт шестнадцать лет.
Она почти успокоилась.
****
Тётя Лена приехала через неделю – одна, без Олега и Кости.
– Заскочу на чай, – написала она в семейный чат.
Юля была дома, делала алгебру в своей комнате с открытой дверью. Голоса матери и тёти долетали с кухни – негромкие, ленивые, субботние.
– Слушай, мы с Олегом в выходные в новое место ходили, – сказала Лена. – Ресторан «Веранда», знаешь? На Садовой. Там паста нормальная, и интерьер такой, с витражами на окнах. Тебе бы понравилось.
Юля замерла с карандашом над тетрадью.
– Не знаю, не была, – сказала Галина.
– Точно? Мне казалось, ты рассказывала. Или кто-то рассказывал. Там ещё витражи на окнах, цветные, как в церкви, только современные.
– Лен, я тебе говорю – не была.
Голос матери – ровный, чуть жёстче, чем нужно для такого пустого вопроса. Так отвечают не тому, кто ошибся, а тому, кто случайно подошёл слишком близко.
– Ну ладно, значит, путаю, – Лена легко сдалась. – А ты что, на диете? Печенье не берёшь.
– Просто не хочу.
– Ну возьми хоть одно. Я специально покупала, с маком.
– Лен, я сказала – не хочу.
– Ладно, ладно. – Лена помолчала. – Галь, ты какая-то напряжённая сегодня. Всё нормально?
– Всё нормально, Лен. Устала просто. На работе завал, Юлька контрольные пишет, Серёжа на двух сменах. Обычная жизнь.
– Серёжа много работает в последнее время?
– Как обычно. На машину копит.
– Ну да, он же говорил. – Лена отпила чай. – Вы хоть куда-нибудь выбираетесь вместе? В кино, в ресторан?
– Некогда, Лен.
– Вот всегда ты так. Некогда, некогда. Потом жалеть будешь.
– Не буду. Давай я тебе ещё чаю налью.
Дальше они полчаса обсуждали карнизы. Юля сидела над алгеброй и не написала ни одной цифры.
«Веранда». Ресторан из переписки. «Жду, как обычно, в Веранде». Может, совпадение. В городе наверняка не одна «Веранда». А может, тётя Лена знает. Не всё – но фрагмент. Может, Галина проговорилась сестре когда-то, а теперь Лена упоминает невинно, не понимая, что название ресторана – не просто название.
А может, Юля уже сходит с ума и видит связи там, где их нет.
Когда Лена ушла, Юля вышла из комнаты. Галина мыла чашки.
– Мам, а что за «Веранда»? Тётя Лена говорила.
Галина не обернулась.
– Ресторан какой-то. Я не была.
– А почему она решила, что ты была?
– Юля, я не знаю, что Лена решила. Она вечно что-то путает.
– Может, ты кому-то рассказывала, а она услышала?
Галина выключила воду. Вытерла руки. Повернулась.
– С чего такой интерес к ресторанам? У тебя алгебра не сделана.
– Просто спросила.
– Вот и иди делай. Просто.
Тон матери был раздражительный. Юля вернулась к алгебре.
****
Прошла ещё неделя. Юля ждала – сама не зная чего. Что мать заговорит? Что скажет: «Юля, нам нужно поговорить»? Что мир сам себя починит, как перезагруженный компьютер?
Ничего не происходило. Галина жарила котлеты, проверяла Юлины оценки в электронном дневнике, звонила бабушке, смеялась в трубку. Обычная жизнь. Обычный дом.
Но Юля заметила: мать больше не заходит к ней в комнату просто так. Раньше – заглядывала по три раза за вечер: принести чай, забрать кружку, спросить, сделаны ли уроки. Теперь – стучит. Не всегда, но чаще, чем раньше. И не садится на кровать, как садилась раньше, а стоит в дверях.
Это могло значить что угодно. Или ничего.
В среду вечером Сергей уехал на вторую смену – поцеловал Юлю в макушку, крикнул Галине «Я поехал!», хлопнул дверью. Юля вышла из комнаты и села за кухонный стол. Галина жарила оладьи – стояла спиной, сковородка шипела, по кухне плыл сладковатый масляный дым.
– Мам.
– М?
– Я хочу тебя спросить.
Галина перевернула оладью лопаткой. Не обернулась.
– Спрашивай.
– Ты тогда, когда читала дневник… Ты до конца дочитала?
Сковородка зашипела громче – Галина плеснула масла. Или не плеснула, может, просто тесто попало на горячий край. Юля не видела, она смотрела матери в спину: хвост, перетянутый резинкой, фартук завязан криво.
Галина молчала.
– Мам, я спрашиваю.
– Юля, я тебе уже всё сказала. Тема закрыта.
– Это не ответ. Ты дочитала до конца или нет?
Галина повернулась. И Юля увидела то, чего не ожидала: не смущение, не растерянность – злость. Настоящую, взрослую злость, от которой лицо становится некрасивым и старым.
– Ты что себе позволяешь? – голос тихий, но каждое слово отдельно, как гвоздь в доску. – Я тебе давала телефон позвонить бабушке, а не рыться в моих вещах.
Тишина.
Юля не упоминала телефон. Ни сейчас, ни тогда, на кухне после гостей. Она спрашивала про дневник – про тетрадь, про записи. Про телефон – ни слова. Это Галина сама. Сама вытащила наружу то, что Юля не доставала.
Они смотрели друг на друга – мать у плиты, дочь за столом, между ними три шага и запах подгорающего теста. Оладьи на сковороде почернели с одной стороны, но никто не шевельнулся.
Юля видела, как мать поняла – что-то изменилось в лице, не мышца, а что-то глубже, будто за знакомыми чертами на секунду показался другой человек.
– Ты прочитала, – сказала Юля. – Всё прочитала.
– Юля, замолчи.
– И за столом специально сказала. Чтобы если я когда-нибудь заговорю – мне не поверили. Юлька-фантазёрка, влюблённая дурочка, вечно придумывает.
Галина сняла сковородку с огня. Поставила на холодную конфорку. Движения точные, хозяйственные, будто тело продолжает жить в нормальном мире, пока всё остальное рушится.
– Ты не понимаешь, о чём говоришь, – сказала она, не оборачиваясь.
– Я понимаю.
– Нет, не понимаешь. Тебе шестнадцать лет.
– Мне шестнадцать, и я умею читать. И ты тоже умеешь.
Галина обернулась. Глаза сухие, подбородок приподнят.
– И что ты хочешь? Что ты хочешь сделать, Юля? Побежать к папе? Рассказать ему? Ты хоть понимаешь, что будет?
– А ты понимала, когда писала?
– Я тебя спрашиваю. Ты понимаешь, что будет?
Юля понимала. В том-то и было дело – она понимала. Тринадцатилетняя Юля, может быть, побежала бы. А шестнадцатилетняя сидела на кухне и видела всю конструкцию целиком: отец на второй смене, мать с лопаткой в руке, подгоревшая оладья, квартира, в которой они живут втроём, и если вытащить одну стену – потолок ляжет на пол.
– Я ничего не хочу делать, – сказала Юля. – Я хочу, чтобы ты больше никогда не трогала мои вещи. И никогда не рассказывала обо мне за столом. Ни Лене, ни Олегу, никому.
– Юля…
– Это всё.
Она встала и ушла к себе. Дверь закрыла плотно.
На кухне было тихо. Потом зашумела вода – Галина мыла сковородку. Долго, тщательно, будто от этого что-то зависело.
****
Сергей пришёл с работы за полночь. Юля не спала – лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала ночные звуки квартиры: холодильник гудит, батарея щёлкает, за стеной негромко льётся вода – отец моет руки после смены.
Шаги в коридоре. Остановились у родительской спальни. Тихий разговор – слов не разобрать, только интонации: Сергей спрашивает, Галина отвечает коротко. Пауза. Сергей говорит что-то ещё. Галина молчит. Дверь закрывается.
Через десять минут – стук в Юлину дверь. Осторожный, костяшкой одного пальца, как стучат, когда не хотят разбудить, но надеются, что не спят.
– Юль, ты спишь?
– Нет.
Сергей вошёл. Сел на край кровати – там, где раньше садилась мать. В темноте Юля видела только силуэт: широкие плечи, чуть сутулая спина, руки на коленях.
– Мама сказала, вы поссорились, – произнёс он. – Из-за дневника.
– Она читала мой дневник. Я уже тебе говорила.
– Да, это я помню. – Сергей помолчал. – Юль, я с ней поговорил. Сказал, что так нельзя. Она говорит, больше не будет.
– Хорошо.
– Но я вижу, что дело не только в этом.
– А в чём?
– Не знаю. Поэтому спрашиваю. – Он чуть повернулся к ней. – Юль, я не из тех отцов, которые всё замечают. Ты знаешь. Я могу пройти мимо и не увидеть. Но тут не увидеть трудно.
Тишина. За окном проехал трамвай – далёкий, ночной, с пустым дребезжащим звоном.
– Пап, всё нормально.
– Нет, не нормально. Я последние две недели смотрю на вас обеих и не понимаю. Мама нервничает, ты молчишь. Это не из-за мальчика из параллельного, я же вижу.
– Пап…
– Подожди. Я не лезу. Но мама сегодня, когда я вошёл, – у неё лицо было такое, будто она не меня ждала, а кого-то другого. Не знаю, как объяснить. Я её двадцать лет знаю, Юля. Я вижу, когда она злится, когда обижается, когда устала. А сейчас она боится. Я это вижу.
– Может, из-за работы?
– Юля. Не надо.
Она поняла, что отец не спрашивает наугад. Он что-то чувствует – не конкретное, не оформленное в слова, но достаточно ясное, чтобы прийти к дочери за полночь и сесть на край кровати.
– Что у тебя там было в дневнике? – спросил Сергей. – Такого, из-за чего мама не злится, а боится?
Он не торопил. Не переспрашивал. Просто сидел рядом и ждал, и от этого ожидания у Юли сжималось в груди – не больно, а тесно, как будто внутри стало слишком мало места для всего, что она знала.
Она могла сказать. Одно предложение – и отец поймёт. Он не дурак, он давно чувствует что-то, Юля видела его лицо за тем ужином. Он смотрел не на дочь, а на жену, и в его взгляде было то, для чего у Юли пока не нашлось слова. Не подозрение – скорее усталость от предчувствия, что подозрение подтвердится.
Она могла промолчать. Сказать: ничего особенного, пап, просто личное. И он кивнёт, встанет, уйдёт. И они будут жить дальше – втроём, в этой квартире, с подгоревшими оладьями и субботними гостями, и все будут знать что-то, чего не говорят, и не знать что-то, чего не хотят знать.
Юля лежала в темноте. Отец сидел рядом – большой, пахнущий машинным маслом и холодным воздухом. За окном снова проехала машина, свет фар скользнул по потолку и ушёл.
Юля открыла рот.