Писатель, журналист и профессор University of Lima Алонсо Раби До Кармо беседует с Хавьером Серкасом:
"Всякий раз, когда упоминается Хавьер Серкас (род. 1962, Ибаэрнандо, Испания), возникает слово «автофикшн» — понятие, которое широко обсуждается в литературоведении. Безусловно, после публикации романа Серкаса «Солдаты Саламина» в 2001 г. автофикшн стал еще более распространённым повествовательным приёмом. Писатели, стремящиеся превратить любой автобиографический материал в великое произведение литературы, использовали этот ресурс во многих своих романах. Однако, помимо автофикшна, ряд романов Серкаса затрагивают темы, выходящие за рамки личного опыта, такие как Гражданская война в Испании со всеми её зверствами и последствиями.
На этом фоне персонаж Серкас и появляется в его книгах. Граница между вымыслом и историей, между реальностью и воображением размывается, создавая пространство для размышлений и уступая место повествованиям, которые погружаются в историческую память через личные кризисы. Именно так Серкас создает фрески воспоминаний об Испании. Их следы присутствуют, как открытые раны, приглашая нас к размышлению. Его последняя книга - «El loco de Dios en el fin del mundo» («Божий безумец на краю света»), опубликованная в 2025 г. и получившая высокую оценку критиков и читателей, представляет собой портрет Папы Франциска I.
Можем ли мы начать с воспоминаний о вашем опыт чтения книг периода латиноамериканского бума?
Когда мне было 15, я начал ходить по книжным магазинам в поисках книг. Я покупал произведения тех авторов, чья популярность резко возросла: Борхеса, Варгаса Льосы, Гарсиа Маркеса, Кортасара, Кабреры Инфанте, Карпентьера и других. Именно их произведения я начал читать в 15 лет. Благодаря этим авторам я стал не испанским писателем, а писателем на испанском языке. Могу сказать, что моя традиция — не Сервантес или Кеведо, а испаноязычная традиция, что гораздо шире.
Это интересный нюанс: писатель "на испанском".
Это тот, кто я есть. Борхес не аргентинец, а Варгас Льоса не перуанец. Они — часть моей традиции. И я считаю, что у писателей есть две традиции. Одна — на родном языке, а другая — универсальная, где ты связан с остальным миром. Но то, как я отношусь к своей традиции, к своему языку, связано с литературным бумом, потому что это был своего рода университет для писателей. А когда я начинал их читать, испанские писатели были гораздо менее значимы. И мы не должны забывать, добавлю я, что латиноамериканские авторы, которые стали известны, полностью перевернули литературу с ног на голову. Впервые со времен Сервантеса испанская проза стала актуальной в мире и в западном каноне. Ничего настолько великого с тех пор не происходило, и, возможно, никогда больше не повторится.
Варгас Льоса говорил о функции латиноамериканского писателя в своей речи «La literatura es fuego» («Литература — это огонь») в 1967 г. Разделяете ли вы его мысли, высказанные в ней?
На 100%. Это один из важнейших текстов, написанных Варгасом Льосой. Литература разрушительна, романы разрушительны. Они — противовес, они опасны и пугают власть. Вот что делают романы. Роман, который этого не делает, не может быть великим романом. Литература — это не просто игра; или, вернее, игра, в которой ты выкладываешь на стол всё. Литература — это динамит.
Гражданская война в Испании — частый элемент ваших произведений, подобно военной диктатуре у некоторых аргентинских писателей, например, у Марианы Энрикес.
Гражданская война присутствует в моих книгах. Не как часть прошлого, а как часть настоящего.
Незажившие раны?
Прошлое никогда не бывает полностью разрешено. Гражданская война, согласно учебникам истории, закончилась в 1939 г., но для меня она закончилась в 1975 г. со смертью Франко и в 1978 г. с принятием новой конституции. Ее окончательный конец наступил в 1981 г. с попыткой государственного переворота Техеро. Она длилась не 36 лет, а 43 года. Не следует забывать, что диктатура Франко была продолжением войны, но другими средствами. Таким образом, можно сказать, что война закончилась демократией, но в то же время она не закончилась, потому что прошлое не умирает. Оно всегда присутствует.
Именно об этом ваши книги.
Совершенно верно, как, например, в "Солдатах Саламины», прошлое остается. Настоящее, без прошлого, изуродовано. Поэтому возвращение к гражданской войне представляет собой начало настоящего. В молодости я думал, что Испания — единственная страна, которая не переварила свое прошлое. Позже я понял, что это не так, потому что ни одна страна не может этого сделать.
Вы недавно опубликовали книгу «El loco de Dios en el fin del mundo» (2025), посвященную Папе Франциску. Что стоит за этим проектом? Вы смягчили свой атеизм?
Мой атеизм ничуть не ослаб. Я по-прежнему атеист и антиклерикал, если не больше. Произошло то, что происходит каждый раз, когда заканчиваешь писать книгу. Меняется взгляд на вещи. Книга — это как приключение, верно? Доказательство того, что книга меняет тебя. Я имею в виду, что помимо развлечения или удовольствия, литература — это еще и знание. Могу сказать, что после этой книги я нашел лучшие способы быть антиклерикальным (смеется). Даже Франциск был антиклерикалом в широком смысле, в гораздо более широком, чем мой антиклерикализм, который зародился во дворе кампуса (смеется).
В своей вводной речи в Real Academia в 2024 г. вы сказали: «Когда кто-то говорит мне, что не любит читать, я чувствую, что должен выразить ему свои соболезнования».
Утверждение, что люди в прошлом читали больше, чем сейчас, неверно. Количество читателей сегодня выше, чем когда-либо. Происходит очень заметное сокращение внимания к гуманитарным наукам, но виноваты в этом мы — писатели, историки, ученые. Мы не смогли доказать полезность гуманитарных наук. Мы не придумали, как бороться с идеей, что литература так же бесполезна, как коллекционирование марок. Мне интересно, как обстоят дела с произведениями некоторых авторов, потому что Сервантес не так бесполезен, как коллекционирование марок. Как и Шекспир, Гомер, Диккенс и Кафка.
Итак, если мы говорим всякую чушь, если пишем тривиальные произведения, замаскированные под авангардную литературу, то вполне естественно, что люди дистанцируются и не будут их читать. Но история, филология и литература — это не банальщина. Напротив, они сделали мир лучше. Литература действительно меняет людей. Другая литература, которая предназначена просто для развлечения, ничего не стоит.
Власти нравится такая литература.
Да, хотя иногда власть и притворяется толерантной, она сильно встревожена хорошей литературой, хорошим, острым и критическим, искусством в целом. И если мы не можем писать важную литературу, то виноваты мы сами.
Варгас Льоса говорит об escribidores (писателях), а вы говорите о escribanos (писцах). Они связаны?
Да, они из одной семьи банальных писателей (смеется). Они как раз из тех, кто говорит, что литература похожа на коллекционирование марок (без обид к коллекционерам марок).
В некотором смысле, можно говорить о споре между писателями и историками.
Это два разных порядка. Плохие историки считают, что романисты конкурируют с ними. Я бы сказал, что романисты подходят к истории, как к чему-то дополняющему. То, как Стендаль или Толстой дают вам историю в романе, даже отдаленно не похоже на то, что вы получаете на уроках истории. На данный момент я бы сказал, что литература и история — это, безусловно, две автономные формы знания, но они могут пересекаться друг с другом.
В одном из интервью вы упомянули нечто, что меня заинтриговало, — что в литературе нет основных или второстепенных жанров. Что литература не является элитарным искусством.
Есть литература более сложная, а есть - менее сложная. Я бы никогда не рекомендовал «Поэму Уединений» Луиса де Гонгоры в качестве широко популярного произведения, или «Улисса» Джеймса Джойса, который тоже не является широко популярным произведением.
Тем не менее, «Дон Кихот» — это… Это невероятно популярная книга, и я бы рекомендовал её всем. Наряду с Кафкой, Шекспиром, Марком Твеном, Виктором Гюго. Я хочу сказать, что популярная литература не обязательно плохая. Отождествлять «популярное» с превосходной литературой, а «сложное» — с низкокачественной — глупо. Мне нравится популярность литературы, и я считаю, что «литература для интеллектуалов» — худшая в мире. Самая назойливая и снобистская.
Вы упомянули книгу «Дон Кихот Ламанчский», которую я очень люблю, потому что она ассоциируется у меня с первыми впечатлениями от чтения в детстве и подростковом возрасте, с восхищением персонажем. Легко почувствовать себя Дон Кихотом, но есть что-то и в Санчо. Вы предпочитаете одного или другого? Вы больше похожи на Дон Кихота, чем на Санчо, или наоборот?
На обоих. В глубине души, я думаю, трудно воспринимать их как отдельных людей. Они — одно целое. Важна их дружба, которая мастерски показана и является одним из чудес этой книги. Дон Кихот и Санчо сами по себе — ничто. И вы хорошо это сказали, потому что это прекрасная книга. Сколько раз мы спрашивали себя, что бы сказал Дон Кихот в той или иной ситуации? И, уверяю вас, сразу после этого мы бы спросили, что бы сказал Санчо. А конец книги, не буду раскрывать его, — это лучший финал, который я когда-либо читал в своей жизни, без всяких сомнений.
Был ли в вашей жизни такой момент, когда вы поняли или решили, что станете писателем?
Возможно. Это зависит от писателя. Правил нет. И в моем случае литература появилась именно в тот момент, когда я потерял веру в Бога, летом, когда мне было 14. С тех пор литература для меня заменила религию. Я обратился к литературе в поисках уверенности, истины, покоя и ответов, которые до этого момента мне давала религия. И это было неправильно, потому что литература не дает ответов, она лишь порождает новые вопросы, но когда я ее открыл, было уже слишком поздно.
Где-то вы упоминали, что потеряли друзей из-за политики. А из-за литературы?
Да, гораздо больше (смех). У меня своего рода дружба с ирландским писателем Джоном Бэнвиллом. Когда я бываю в Ирландии, я навещаю его и все такое. Он очень саркастичный человек с отличным чувством юмора. В недавнем интервью он сказал, и я думаю, что он прав: дружба — это иллюзия молодости. Это моя интерпретация его слов, потому что если перевести буквально, то получится: «дружбы не существует». Раньше я верил в дружбу, но теперь верю в нее меньше. У меня прекрасные отношения со многими людьми, но то, во что я раньше верил по поводу дружбы, — это не настоящая дружба. У меня было идеализированное представление о дружбе.
Абсолютной, безусловной...
Да, конечно, и я видел, что это не так. И я понял, что было очень наивно с моей стороны так думать. С другой стороны, мои отношения с сыном, да, безусловны. Или с женой. Или с сестрами. Если матери приходится выбирать между собой и ребенком, она выбирает ребенка. Такие привязанности находятся в другом измерении, и, к сожалению, с дружбой такого не бывает."
Телеграм-канал "Интриги книги"