4 года назад моя жена Лена ушла. Не к другому, нет. От себя самой. У неё нашли тревожное расстройство после выкидыша. Я тогда ещё не въехал, что это вообще такое. Думал, ну поплачет, побудет в себе, перебесится и вернётся. Обычное же дело, женщины же такие – сначала кипиш, потом отходит. А она стала чужой. Я прихожу с работы – она в спальне сидит, в темноте. Я говорю «привет» – она молчит, как рыба. Я пытаюсь её обнять – а она вся каменная, как будто я какой-то левый мужик к ней пристал на остановке. Не выходила из спальни неделями, перестала вообще разговаривать, даже «хлеба купи» не говорила. А потом просто собрала рюкзак и уехала в какую-то съёмную квартиру на другом конце города. Без скандала, без битья посуды. Без объяснений. Просто хлопнула дверью, и всё. Я умолял её вернуться, ездил туда, возил психологов, этих всех улыбчивых в свитерах с добрыми мордами, а она кричала: «Ты меня душишь! Я тебя больше не люблю, я себя не люблю вообще». В загсе она плакала. Я видел эти слёзы своими глазами. Но она подала на развод первая. Я сидел и тупо смотрел, как она ставит подпись. Моя рука тряслась как у алкоголика, а её – нет. Ни капли.
Год я жил как овощ. Как зомби, который просто лежит. Уволился с работы, потому что не мог смотреть на экран компьютера – у меня начинало темнеть в глазах от любой херни. Пил пиво по вечерам, а потом и днём. Слушал голосовые, которые она мне кидала до всей этой болезни. Там она смеялась. Говорила «купи хлеба, зайчик» таким голосом тёплым. Я переслушивал это по сто раз на репите, пока не вырубался прямо с телефоном в руке. Я не брился, не выносил мусор, у меня там срач с тараканами развели, я просто не замечал. Я просто лежал и ждал, когда закончится этот день. Не знаю, чего я ждал. Может, звонка от неё. Может, вообще конца света. Я вставал только в туалет и за новой порцией пива. Голосовые слушал на повторе, пока аккумулятор не садился в ноль, потом полз к розетке по стеночке, как улитка после соли. Друзья звонили – я сбрасывал. Мать плакала в трубку, просила приехать – я молчал. Потому что что я ей скажу? «Мама, она меня бросила, потому что я дышу громко»? Бред же полный. Но это был мой личный бред, и я в нём жил.
Потом появилась Вика. Сначала просто коллега по работе. Смешная, обычная, земная, без вот этого вот надлома. Она не спрашивала «почему ты такой грустный?», она просто клала мне в контейнер с едой записки со смайликами и всякими глупостями. Я сначала бесился дико. Думал, что это жалость тупая. Орал на неё, представь себе, при всех мог гаркнуть «отъебись со своей заботой, я без тебя разберусь». А она не обижалась. Только плечами пожимала и на следующий день снова подкладывала записку. «Сегодня суп с фрикадельками, не забудь разогреть». «Ты выспался? У тебя синяки под глазами, как у панды». Я бесился ещё сильнее, потому что эта дура не понимала, что меня уже не спасти. Но потом до меня дошло – она просто живёт свою жизнь. Ей не надо меня спасать, ей не надо из меня делать героя. Она просто рядом, и всё. Через два года мы поженились. У нас родилась дочка, я купил квартиру в ипотеку, завёл щенка корги, который грызёт всё подряд. Я построил нормальную, уютную жизнь, где никто не мечет истерики из-за того, как я дышу или как я ставлю чашку. Понимаешь? Я просто дышу – и никто не плачет рядом. Это казалось мне высшим счастьем на земле. Тишина, борщ на плите, дочка в песочнице, корги грызёт мой новый тапок. Я почти забыл, как пахнет та спальня, где она пряталась от меня тогда. Почти.
И вот в прошлую субботу звонок в домофон. Открываю. Стоит Лена. Я чуть не сел на пол прямо там. Она похудела килограмм на пятнадцать, лицо заострилось, скулы торчат, но глаза – прежние, ясные и живые. Без той мутной пелены, без этой чёрной мути, которая там стояла в последние месяцы. Помню эти глаза потухшие, как у рыбы на рынке. А сейчас – живые, смотрят на меня. Я просто остолбенел, рот открыл, ручку двери сжимаю как дурак. В руках у неё старая картонная коробка с надписью «Книги/Весна», которую мы купили в «Икее» за месяц до её ухода. Я эту коробку сто раз мысленно сжёг, представлял, как огонь её лижет. А она её берегла всё это время. Она спокойно так сказала, голос не дрожит, как у чужой тётки на почте: – Привет. Я на терапию ходила три года. Мне прописали препараты, они помогли. Мне очень стыдно за всё. Я хочу забрать свои зимние сапоги и свидетельство о браке, даже не знаю, зачем оно мне. Говорит, а сама в глаза не смотрит. По сторонам зыркает нервно. Боится, наверное, что я сейчас рвану к ней или наоборот заору матом.
И тут такая деталь, что у меня всё внутри перевернулось. Пока она это говорила, из коробки выпала детская погремушка. Старая, облизанная, с погрызенным колечком. Та самая, которую мы купили для нашего не родившегося ребенка. Я её помню в руках держал. Мы тогда ржали в магазине как ненормальные, выбирали между зайчиком и уточкой. Я думал, что я её выбросил. Я точно помню, как засунул её в пакет с мусором и вынес на помойку. А она нет. Она возила её с собой по всем своим съёмным квартирам, по всем этим проклятым углам. Годами. Эта дурацкая погремушка за тысячу километров отъездила, на ней колечко погрызанное – это наш нерожденный младенец получается. А я купил новую коляску для дочки от Вики. У меня сейчас руки трясутся, когда пишу это, серьёзно. Вот тут у меня поехала крыша окончательно. Я впустил её на порог. Вика была на прогулке с дочкой. У нас было где-то минут сорок. Я понимал, что делаю подляну своей новой семье. Но не мог закрыть дверь. Она стояла с этой погремушкой в коробке, и я понял, что если сейчас захлопну – я её второй раз убью. А сам убью в себе всё, что ещё осталось от того парня, который клялся ей на крыше.
Лена прошлась по квартире, посмотрела на фотографию Вики с ребёнком на холодильнике и… улыбнулась. Спокойно, искренне, без всякой фальши. Сказала: «Хорошая женщина. Я рада, что ты не пьёшь пиво один теперь». У меня аж горло сжалось от этих слов. Прям спазм, слова выдавить не могу. Она стоит в моей прихожей, в куртке чужой, смотрит на снимок счастливой бабы с моим ребёнком и искренне радуется за меня. А потом спросила: – Ты помнишь, как я любила круассаны с миндалём из пекарни на Ленина? – Помню. Конечно, помню, ты их жрала за обе щеки, крошки по всей груди, помню, как отряхивал тебя потом. – Я теперь там работаю пекарем. С шести утра каждый день. Если хочешь когда-нибудь прийти… я угощаю тебя бесплатно. Сказала это, а у самой голос чуть-чуть дрогнул. Только один раз, совсем чуть-чуть. И я пропал.
Поворот, который меня добил окончательно. Я случайно глянул на её руки. Она всегда стеснялась своих рук, говорила «пальцы как сосиски». На левом запястье – татуировка. Чётко, ровно, чёрным по бледной коже. Дата. Восемнадцатое марта. Наша годовщина свадьбы. Та самая, когда мы первый раз поцеловались на крыше общежития, под звёздами, пьяные и глупые, и я клялся, что никогда, слышишь, никогда её не брошу. Она выбила эту дату на коже после развода. Когда я думал, что она меня ненавидит лютой ненавистью, она носила нашу дату под кожей. Когда я спал с другой женщиной, делал ей детей, эта дата заживала у неё на руке. Я смотрел на эти цифры и не мог дышать. Она вытатуировала тот день, когда мы были по-настоящему счастливы. А я даже годовщину перестал праздновать после выкидыша, мне было слишком больно. А ей было больнее, и она пошла к мастеру с этой болью, чтобы запомнить навсегда.
Она ушла. Взяла только сапоги – старые, драные, зачем они ей вообще? У неё же есть ноги, она ходит в них, наверное, как нищенка. И взяла это дурацкое свидетельство. Коробку оставила мне. Я стоял у окна, смотрел, как она идёт по двору, такая худая, в этих сапогах своих старых, и ветер волосы треплет. И я понял, что всё. Не всё с ней. А всё со мной. Потому что я хотел побежать за ней со всех ног.
Самое страшное случилось вчера. Вика увидела в моём телефоне, что я гуглил «пекарня на Ленина, круассаны с миндалём». Я не хотел изменять ей, клянусь чем хочешь. Я просто хотел глянуть на Лену одним глазом. Издалека. Увидеть, как она мнёт тесто, жива ли вообще, дышит ли. Гуглил в три ночи, когда Вика уже уснула. Лежал рядом с ней, смотрел в потолок и набирал этот чёртов поиск. Я знал, что это подло по отношению к Вике. Но я уже был не в себе после той погремушки, после даты на запястье. Вика не кричала. Это хуже всего, поверь. Она молча собрала наши общие фотографии в альбоме «Семья 2.0» и спрятала их в шкаф. Туда, где пыль и старая обувь. Где мы больше никогда не достанем. Я видел, как она складывает наши счастливые рожицы в эту папку, и у неё руки не тряслись. Ни капли. Как у Лены когда-то в загсе. А потом спросила очень тихо, почти шёпотом: – Ты с ней переспал бы, если бы я не пришла раньше с прогулки? Я честно ответил: «Не знаю». Потому что это было честнее, чем врать. И когда Лена смотрела на меня с порога с этой погремушкой, с этими новыми живыми глазами – внутри меня умерла вся злость и родилась эта чёртова жалость, которая граничит с помешательством. Я готов был её целовать. Не как жену. Как воскресшего из мёртвых человека. Понимаешь разницу? Наверное, нет. Я сам не понимаю. Воскресшего из мертвых. Того, кого я похоронил в своей голове четыре года назад, а он выжил и принёс мне погремушку нашего мёртвого ребёнка.
Теперь Вика спит с ребёнком у её мамы. Я в пустой квартире один. Передо мной старая коробка «Книги/Весна», которую Лена забыла. Я сижу на полу, щенок корги лижет меня в ухо, а я открыл коробку только что. На дне, под слоем пыли и каких-то хлебных крошек – откуда там крошки, она что, в этой коробке жила? она в ней хлеб возила? или это из пекарни уже? у меня мозг кипит просто – лежит не книга. Лежит направление на ЭКО. Датированное за месяц до того, как она ушла. То есть она уже знала, что у нас проблемы с зачатием. Что я, может быть, не при чём, а может, и при чём. Она ходила по врачам одна, пока я на работе вкалывал как лошадь. Она втихаря сдавала эти бесконечные анализы, ходила по кабинетам, ей говорили про стимуляцию, про пункции, а она молчала как рыба об лёд. Пыталась решить всё втихую, параллельно сходя с ума от таблеток и от того, что наш ребёнок умер у неё в животе. А я думал, что она просто «странная». Ну, бывает, подумаешь. Я не заметил, что она перестала спать по ночам напрочь. Я не заметил её записок «Мне страшно, обними меня, пожалуйста». Я закрывал глаза на её слёзы в ванной, потому что устал на работе. У меня был дедлайн. Какой-то, блядь, дедлайн по сравнению с тем, что у неё внутри всё рухнуло окончательно и бесповоротно. Я себя ненавижу сейчас. Она ушла не от меня. Она ушла, чтобы не вешать на меня свою депрессию. А я её не догнал. Я просто лёг на диван и сказал себе: «Ну, дура, сама виновата, сама выбрала». Я лежал на том диване и обижался на неё, как маленький ребёнок. А она собирала рюкзак в другой комнате и думала, что избавляет меня от себя любимой.
Теперь у меня есть Вика – простая и надёжная. И Лена, которая печёт эти чёртовы круассаны на нашей общей памяти. Одна держит мою дочку за руку каждый день. Другая носит нашу дату на запястье под кожей. И у меня нет права никого из них трогать, потому что я уже всё испортил. Один раз не догнал. Второй раз не удержал. Я просто стою между ними, как полный дурак, с этой картонной коробкой, с этой погремушкой, и не знаю, куда себя деть.
Я хочу поехать в эту пекарню. Не ради того, что вы подумали. Просто сказать: «Я нашёл направление на ЭКО. Ты могла мне сказать тогда. Мы бы вместе это пережили. Я бы тебя не бросил, слышишь?». Сказать ей, что я помню тот дождь, когда мы покупали эту погремушку. Что я помню, как она тогда улыбалась мне. Что я до сих пор слышу её смех в голосовых, которые храню в старом разбитом телефоне, хотя батарея там уже вздулась и греется. Но если я скажу ей это – я убью всё, что строил с Викой. Она никогда не простит мне этот разговор, это будет конец. А если не скажу – я убью внутри себя последнюю надежду на прощение за то, что я был слепым мужланом. И буду до смерти помнить, как она возила с собой погремушку нашего мёртвого ребёнка по всем съёмным квартирам. И направление на ЭКО, которое она никому не показала. Боялась, наверное, что я скажу «дорого» или «потом, не сейчас». Я бы именно так и сказал тогда. Потому что я мудак. Самый обычный мудак, который забил на женщину, потому что у него дедлайн горел. И вот теперь сижу на полу посреди ночи, корги меня лижет, а я реву как сучка. Впервые за четыре года.
