Тридцать два года. Вот сколько я прожила с Николаем. И ни разу — ни разу за эти тридцать два года — он не сидел дома в одиннадцать утра в халате, уставившись в телевизор.
А теперь сидит.
Каждый день.
***
Когда Коля уходил на пенсию, я радовалась. Честно, по-настоящему. Думала: вот теперь наконец-то. Поедем в Тверь к сестре, съездим в Суздаль, давно же собирались. Он починит наконец ту полку в прихожей, которая висит криво с 2019 года. Будем вместе завтракать — не наспех, не этот его вечный бутерброд на ходу.
Я даже купила новую кофеварку. Итальянскую, дорогую, почти девять тысяч. Поставила на стол. Ждала.
Полка висит криво до сих пор.
***
Первые две недели я списывала всё на усталость. Человек тридцать восемь лет проработал — инженер-конструктор, серьёзное предприятие, ответственность, сроки. Пусть отдохнёт. Пусть поваляется. Заслужил.
Потом прошёл месяц.
Потом второй.
Он вставал в десять, иногда в половину одиннадцатого. Ел то, что я приготовлю. Смотрел какие-то передачи про историю — час, два, три подряд. Когда я заходила в комнату, он даже не поворачивался. Просто сидел в этом своём продавленном кресле, и только синий свет от экрана мигал на его лице.
Я спросила однажды:
— Коль, может, на рыбалку съездишь? Витька же звал тебя.
— Не хочу.
— Почему?
— Просто не хочу. — И всё. Отвернулся обратно к телевизору.
Витька — его друг с института. Они сорок лет ездили на рыбалку каждую весну. Каждую. Это было святое.
***
К октябрю я начала замечать другое.
Он стал раздражительным. Не громко, не со скандалами — нет, Коля никогда не кричал, это не его стиль. Но появилось что-то новое в том, как он отвечает. Колкое. Как будто каждое моё слово его чем-то задевает.
Я говорю:
— Купи хлеба, я сегодня поздно.
Он:
— А сама не можешь?
— Коль, я работаю до шести.
— Ну и что. Магазин же рядом с метро.
Я стою в коридоре с сумкой, ключи в руках, смотрю на него. Он не смотрит на меня. Листает телефон.
Я купила хлеб сама. И ничего не сказала. Потому что не знала, что говорить.
***
Я работаю бухгалтером в строительной компании. Мне шестьдесят один год, и пенсию я пока не оформляла — нам нужны деньги, квартира в ипотеке ещё три года. Это нормально, я не жалуюсь. Но я встаю в семь, возвращаюсь в половину седьмого, готовлю, убираю, и прихожу домой к мужчине, который за день не помыл за собой кружку.
Одну кружку.
Она стоит в раковине. Каждый вечер.
***
Дочка Светлана живёт в Подольске, приезжает раз в месяц. В ноябре приехала, посидели втроём, поели. Коля был почти нормальный — разговаривал, даже пошутил про зятя. А когда Света ушла и мы остались вдвоём на кухне, я вдруг поняла, что два часа наблюдала за мужем как за незнакомым человеком.
Кто это был? Тот, что смеялся? Или тот, что по утрам молчит в кресле как истукан?
Я спросила прямо — первый раз за все эти месяцы:
— Коль, с тобой что-то происходит?
Он поднял глаза от тарелки.
— В каком смысле?
— Ну... ты изменился. Ты совсем другой стал.
Пауза. Он отложил вилку.
— Лен, я на пенсии. Что ты хочешь от меня?
— Я хочу понять, ты в порядке?
— Я в полном порядке. — Встал. Унёс тарелку. Ушёл в комнату.
***
Разговор с Витькой случился сам собой — я столкнулась с его женой Тамарой в очереди в аптеке. Разговорились. Она говорит:
— Ленка, ты Колю позвони, Витька уж три раза звал его в ноябре. Он каждый раз отказывается, Витя уже обиделся почти.
Я говорю:
— Тома, я не знаю, что с ним. Честно не знаю.
Она посмотрела на меня — так внимательно, чуть голову наклонила:
— Витя говорит, мужики часто так. Когда с работы уходят. Как будто... ну, не знаю, как объяснить. Теряются.
— Теряются, — повторила я.
Это слово осталось со мной. Я шла домой и думала: теряются. А я? Я что — должна его искать?
***
Декабрь принёс новую историю.
Позвонила его сестра из Рязани — Галина. Они с Колей всегда были близки. Она говорит мне:
— Лен, Коля мне жаловался, что ты давишь на него. Что не даёшь отдохнуть.
Я чуть трубку не уронила.
— Что значит давлю?
— Ну, говорит, постоянно что-то требуешь, пилишь его.
— Галь. Я прошу его купить хлеб иногда. Вот это весь мой террор.
— Лен, ну ты пойми, он устал за столько лет...
— Галя, — я говорю очень спокойно, очень ровно, — я тоже работаю. Я работаю сейчас. Каждый день. Пока он отдыхает.
Она помолчала и говорит:
— Ну, вы уж разберитесь сами.
Я нажала отбой.
Вот тогда во мне что-то ёкнуло.
***
Он жаловался на меня сестре.
Я стояла посередине кухни с телефоном в руке и пыталась вспомнить: когда за тридцать два года он делал это раньше? Был один раз — в девяносто восьмом, когда мы крупно поругались из-за денег, кризис, все на нервах. Один раз за тридцать два года.
А теперь — пожалуйста.
***
Новый год встречали вдвоём — Света с мужем поехали к его родителям. Я накрыла стол, всё как полагается: оливье, шуба, купила хорошего вина. Коля сел. Посмотрел на стол.
— Зачем столько наготовила? Нас же двое.
— Коля, это праздник.
— Ну и что. Завтра выбрасывать.
Я смотрела на него поверх бокала. Он разложил себе салат и уткнулся в телефон — там был какой-то футбол, он поставил в наушник одно ухо.
В полночь чокнулись. Он поцеловал меня в щёку — быстро, привычно, как целуют потому что надо — и пошёл спать.
Я сидела одна за этим столом с оливье, с шубой, с дорогим вином. За окном гремело и сверкало. Кричали соседи снизу — громко, весело, перебивая друг друга.
Мне шестьдесят один год. И я совершенно не понимаю, кто живёт со мной в одной квартире. Больше 30 лет.
***
В январе я сделала то, чего не делала никогда.
Я не приготовила ужин.
Пришла домой в половину седьмого, сняла пальто, прошла мимо кухни и легла на кровать. Лежала и смотрела в потолок. Он пришёл в комнату минут через сорок:
— Лен, есть что-нибудь?
— Нет.
— Как нет?
— Я не готовила сегодня.
— Почему?
Я повернула к нему голову.
— Коля, вот скажи мне. Ты сегодня был дома весь день?
— Ну, был.
— Ты мог что-нибудь приготовить?
Он открыл рот. Закрыл.
— Я не умею особо...
— Яйца пожарить умеешь?
— Ну...
— Вот. Иди жарь яйца. — Я отвернулась к стене.
Он постоял ещё секунд десять. Потом ушёл на кухню. Через двадцать минут позвал ужинать — яичница с помидорами, хлеб, чай. Мы поели молча. Но это была другая тишина — не та привычная пустая, а какая-то наэлектризованная.
Перед сном он сказал:
— Ты злишься.
— Я устала, Коля.
— От меня?
Я не ответила сразу. Думала секунд пять.
— Я не знаю, от кого. Я тебя тридцать два года знаю. А сейчас смотрю и не узнаю.
Он лёг. Помолчал.
— Я и сам себя не узнаю, — говорит вдруг тихо.
Вот это я не ожидала.
***
Это был первый честный разговор за восемь месяцев.
Выяснилось — не сразу, по кусочкам, в несколько вечеров — что на заводе его не просто отправили на пенсию. Его попросили. Новый начальник, молодой, тридцать пять лет, расчищал места под своих людей. Коля мог бы ещё работать — здоровье позволяет, голова работает. Но его — аккуратно, с формулировками, с уважением внешне — убрали.
Он мне не сказал.
Восемь месяцев — не сказал.
— Почему? — спрашиваю.
— Не знал, как объяснить. Неловко было.
— Мне? Неловко мне?
— Ну... — Смотрит в сторону. — Я тридцать восемь лет там. Меня все знали. А потом — всё. Как будто не было ничего.
***
Я не бросилась его жалеть. Не обняла и не сказала "ну что ты, всё хорошо". Потому что мне было больно — по-настоящему больно — что он восемь месяцев нёс это один и при этом умудрился нажаловаться на меня сестре.
Я говорю:
— Коля, я твоя жена. Тридцать два года. Ты мне про работу не рассказал, а Галине — рассказал, что я тебя пилю.
Он покраснел. Первый раз за всё это время — живое, настоящее.
— Это я... ну, сгоряча. Не надо было.
— Не надо было, — соглашаюсь.
***
Что дальше — не знаю.
Он записался к врачу — сам, я не просила. К терапевту, и тот направил его к неврологу, что-то с давлением, будут разбираться. Витьке позвонил, помирились, на март договорились на рыбалку.
Полка в прихожей всё ещё висит криво.
Но позавчера он сварил суп. Без просьбы. Я пришла — на плите кастрюля, в кастрюле борщ. Не очень, честно говоря, свёкла жёсткая. Но борщ.
Я не знаю, что это — начало чего-то или просто один раз. Я не знаю, вернётся ли тот Коля, которого я знала, или тот человек в кресле с синим экраном — это теперь и есть он.
Тридцать два года — это не гарантия. Это я поняла в этом году точно.