Мой отец был геодезистом. В шестидесятые-семидесятые это звучало почти как «космонавт» — романтика, опасность, неизведанные края. Только космонавты летели вверх, а он — на Крайний Север, в Арктику. Он умер в 2009 году, но голос его и эти истории — живут до сих пор.
Самая любимая история из его «арктического цикла» начиналась одинаково: «А было это в точке с координатами…» Дальше шли такие цифры, что у меня кружилась голова.
Однажды их бригада заночевала прямо в поле. Спали в спальниках, положив теодолит в ногах — святое. Ночью отца разбудило странное сопение. Он открыл глаза и увидел прямо над собой белого медведя. Зверь с любопытством тыкался носом в замерзшую антенну радиопеленгатора.
Отец потом клялся, что медведь был «трезвый, но расстроенный». Палец на курок ракетницы потянулся сам собой, но медведь вдруг чихнул — и прямо на отцовское лицо. Потом обиженно развернулся и ушел, оставив геодезистов в «богатом аромате». Ракетницу так и не применили. Зато месяц над отцом смеялась вся экспедиция: «Говорят, медведи метят территорию, а этот решил метить геодезиста».
А в другой раз их вертолет сел на дозаправку посреди ледяной пустыни. Отец вышел размяться и отошел от машины буквально на сто метров — поставить веху. Поворачивается — вертолета нет. Взлетели, не досчитавшись одного геодезиста. Четыре часа он шел к ближайшему полярному поселку пешком. На восьмом километре его подобрала упряжка с чукчами.
Чукчи были сильно удивлены: «Ты откуда, начальник?» Отец ответил классическое: «С вертолета упал». Его накормили строганиной, напоили чаем — и доставили на базу. Вертолетчики оправдывались, что «забыли пересчитать». После этого отец привязал к поясу красную сигнальную ракету и говорил: «Теперь, если забудут, пущу им вслед салют».
Но самое смешное случилось в 1971 году зимой. Они определяли координаты для будущей метеостанции. Отец стоял с нивелиром, а его напарник отошел метров на триста — держать рейку. Вдруг отец видит: напарник подпрыгивает, машет руками и явно что-то кричит. Но ветер такой, что ни звука не слышно. Отец в бинокль смотрит — и ржет.
Напарник стоял прямо на льдине. Треснула кромка — и его, вместе с рейкой и штативом, потихоньку понесло в открытое море. Отец в рацию орет: «Спасайте, человека уносит!» А напарник, человек с чувством юмора, когда его забирал катер, прокричал с льдины: «Передайте начальнику партии — я увольняюсь! Пенсия у меня теперь северная будет, морская!»
Рейку, кстати, спасли. Напарника — тоже. Отец потом год дразнил его «полярным капитаном».
Спали они в балках — таких домиках на полозьях. Там всё было рассчитано на сорок градусов мороза, но не на то, что один геодезист проспит варежки на печке. В шесть утра поднимается вой сирены — это отец сушил шерстяные носки и положил рядом с датчиком дыма. Полэскадрона выскочило в чем мать родила в минус пятьдесят. А он, нахлобучив шапку, невозмутимо сказал: «Тренировка объявлена. Кто не успел — вторая попытка через час».
Начальник партии тогда пообещал списать отца «в геологию по обмену», но передумал — слишком уж хорошо он определял азимуты даже при пурге.
Были и опасные истории. Однажды он провалился под лёд. По грудь. Успел зацепиться локтями за кромку. Напарники вытаскивали его веревкой, а он, синий от холода, командовал: «Теодолит сначала вытяните! Он дороже меня в десять раз». Теодолит вытянули. Отца тоже.
Он редко говорил о героизме. Говорил: «Просто мы были молодые. А в Арктике у молодости иммунитет к холоду и страху». И добавлял: «Смех там был наш главный инструмент. Без него тебя сожрет и природа, и начальство, и собственная тоска».
Отец умер в 2009-м, прожив долгую жизнь. Пальцы у него до конца оставались кривые — старые обморожения. Но когда он в последние годы брал в руки старый полевой журнал (в клеёнчатой обложке, с цифрами, которые были записаны карандашом ровно в минус сорок три градуса), глаза у него снова становились молодыми.
Я вижу того самого парня в унтах, который стоит на краю земли, поднимает веху к бесконечному небу и улыбается в усы, обледеневшие от собственного дыхания. Медведи, забывчивые вертолётчики, уплывающие напарники — всё это были просто поправки на ветер. Главная же поправка, которую он ввёл для меня навсегда, звучит так: «Человек остаётся живым, пока живы его истории».
Спасибо, отец.
В конкурсе не успела участвовать, но написать решила, потому что это интересная история из жизни моего отца.