Я увидела это фото в четверг. Сидела в машине возле магазина, жевала хлеб с маслом и листала ленту просто так, от скуки, десять минут до клиента нужно было чем-то занять. И вот он – Стас. Мой Стас. Стоит рядом с женщиной, обнимает ее за плечи, а внизу подпись: «С мамочкой на ее ДР».
Сначала я разглядывала кольцо на его руке. Пару лет назад он его купил и с тех пор не снимал. Потом разглядела женщину, коренастую, с тугим пучком волос.
Она улыбалась так, будто всю жизнь ждала именно этого кадра.
Губы у меня сами собой сжались. Когда я нервничаю, стискиваю зубы и держу, будто слова ловлю, чтобы не выпустить лишнего. Экран телефона поплыл, и я положила его на колени. Пальцы не слушались. Хлеб так и остался в левой руке, надкушенный, с подтаявшим маслом.
Два года... Два года сын не звонит, не пишет, и я узнаю новости из его жизни через ленту в телефоне.
Впрочем, кто я ему теперь? Хороший вопрос, да ответить на него не получается.
***
Я Стасу не родная. Просто женщина, которая вышла замуж за его отца, когда ему было три года. Юра привел его за руку на первое свидание, да, вот так, пришел с ребенком. Мы встретились в сквере у Дома быта, и пока Юра мялся и подбирал слова, Стас деловито ковырял палкой землю рядом со скамейкой. Он изредка поглядывал на меня исподлобья, серьезный, насупленный, с торчащими во все стороны прядями.
Юра был высокий, молчаливый, надежный. Работал на заводе. Руки у него были огромные, шершавые. Когда он поднимал Стаса – а тот вечно просился на руки – казалось, что держит птенца. Про первую жену свою Соню он рассказал на третьем свидании. Рассказывал коротко и без драмы: ушла, когда Стасу было полтора года. Уехала в свой родной город, потом за границу. Нашла себя или нет, Юра не знал и знать не хотел.
Своих детей у меня не было. В двадцать шесть мне казалось, что Стаса достаточно. Что я и так мать, без анализов и роддома. Надо сказать, первые годы я в это верила крепко.
Мамой он меня назвал в пять лет. Я мыла посуду после ужина, из комнаты бубнил телевизор, пахло жареной картошкой и средством для мытья посуды из раковины. Стас подошел, дернул меня за рукав и выдал:
– Мам, а мы завтра на горку пойдем?
Просто так, между делом. Как будто звал меня так всегда.
Юра из комнаты не вышел, но я знала – слышал. Я стояла над раковиной с тарелкой в руках. Не могла пошевелиться. Боялась: вот сейчас повернусь, и он передумает, скажет «тетя Дина», как раньше.
Не передумал.
***
Потом были годы, о которых не расскажешь коротко, да и не хочется. Ветрянка, зеленка на всех простынях, Стас чесался и выл, а я мазала его ватной палочкой, приговаривая «потерпи, сынок, потерпи». Господи, сколько зеленки ушло. Плавание: четыре раза в неделю до бассейна на маршрутке, потом пешком.
Я сидела на деревянной скамейке с книжкой, а из-за двери несло хлоркой и гулким эхом. Математика – отдельная история. Я в ней ни бум-бум, но честно сидела рядом, мы вместе разбирали дроби, а Юра с кухни подсказывал.
Первая двойка за контрольную. Стас рыдал, но не от страха перед наказанием, а от мысли, что я расстроюсь.
Первая драка во дворе, из-за мяча, и я примчалась с работы, когда соседка позвонила. Губа разбита. Он сидел на лавке и хмурился точно, как Юра. Стас знал, что я ему не родная. Юра рассказал, когда ему было десять: сел с ним на кухне, налил обоим чаю и объяснил, как умел.
Я сидела в спальне и слушала через стенку, а руки тряслись так, что пришлось зажать их между коленями. Стас потом пришел ко мне, посмотрел снизу вверх и уточнил:
– А ты никуда не уедешь?
Я помотала головой, он по-взрослому кивнул и пошел играть.
Юра говорил мне потом:
– Ты ему больше мать, чем та.
Я верила. Мне нравилось в это верить, да и кто бы на моем месте отказался?
А потом Юре стало плохо. Не буду рассказывать подробности, не о нем эта история, хотя, конечно же, без него ничего бы не было. Стасу было четырнадцать, когда Юра ушел. Зима, февраль… Мерзлая земля гудела под лопатами, Стас стоял рядом со мной в куртке с чужого плеча, потому что своя стала мала, а новую купить не успели.
Я могла уйти. Никто бы не осудил, чужой ребенок все-таки. Мне было тридцать семь, и какая-нибудь подруга обязательно сказала бы:
– Тю, какие твои годы? Найдешь еще себе.
Но Стас держал меня за руку, рука у него была ледяная, и я подумала: нет, никуда я не пойду и не поеду.
Два года после ухода Юры были самыми тяжелыми. Я бегала по показам квартир, тогда уже работала риелтором. Научилась улыбаться людям и говорить «отличный вариант», даже когда квартира пахла кошками. Стас замкнулся: приходил из школы, садился за компьютер и молчал. Ужинали вместе. Разговор всегда начинала я, а он отвечал односложно.
А потом ему стукнуло шестнадцать. Мы ужинали, я порезала хлеб и разлила суп, а он вдруг поднял голову и выдал:
– А где моя настоящая мама?
Губы у меня дрогнули. Я отвернулась к окну, не плакала, нет, но знала, что если он увидит мое лицо, испугается.
– А зачем тебе?
Он пожал плечами:
– Просто интересно.
Просто интересно ему, видите ли…
Рассказала то, что знала, а потом он сам припомнил тот давний разговор с отцом. Он кивнул, доел суп и больше не спрашивал про «настоящую маму» ни в тот вечер, ни потом. Три года молчал.
Между прочим, эти три года мне казались самыми спокойными. Стас окончил школу, поступил в колледж, подрабатывал курьером, купил себе кольцо на барахолке и носил его не снимая.
Я думала: ну вот, вырос, и все хорошо. Какая же я была наивная...
А потом он нашел Соню. Через соцсети. Она жила в Москве, работала маникюршей. У нее была другая семья, муж и двое детей. Стас рассказал мне об этом за ужином.
Нашел, написал, она прислала ответное сообщение, позвала в гости.
Я сжала губы и кивнула. Он поехал…
***
Он ездил к ней три раза за два месяца и возвращался странный, не то радостный, не то растерянный. Я не спрашивала, ждала, что сам расскажет. Не рассказывал. Но однажды показал фото: Соня, ее дети, стол с едой. И Стас среди них, широкоплечий, в своих вечных потертых джинсах, улыбается.
А потом я сорвалась.
Он рассказал, что Соня плакала, что жалела, говорила, что не проходило ни дня, чтобы она не думала о нем... И я не выдержала и выпалила:
– Она не жалела, Стас. У нее семья, дети, работа, маникюр. Она устроилась. А жалеть начала, когда ты сам ее нашел. Удобно, правда?
Стас долго молчал. Потом поднялся и проговорил тихо:
– Ты просто ревнуешь.
Ревную. Может, и так. А может, знаю кое-что про людей, которые уходят от полуторагодовалых детей и потом всем рассказывают, как страдали. Но я этого говорить не стала, потому что он уже закрыл дверь.
Через месяц он переехал в Москву. Объяснил, что работу нашел. Не упомянул, что просто хотел быть к Соне поближе. Первые недели еще писал коротко: «Привет, все норм, работаю».
Потом перестал, а потом я увидела то фото.
***
Самым тяжелым было не то, что он ушел. Дети уходят, это нормально, это даже правильно, я взрослая женщина и все понимаю. Тяжело другое: я поняла, что злюсь не на Стаса и не на Соню, хотя на нее тоже, но это мелко и бессмысленно, все равно что злиться на погоду.
Я злюсь на себя.
Потому что все эти семнадцать лет, пока я мазала его зеленкой, возила на плавание, сидела с ним над дробями и готовила котлеты из фарша по акции, я ждала. Где-то на самом дне души я ждала, что мне за это скажут спасибо.
Я ждала, что Стас вырастет и скажет что-то вроде:
– Мам, ты лучшая. Спасибо, что осталась.
Что выберет меня, потому что я это заслужила.
А он не выбирал. Он просто жил, рос, взрослел, молчал и ел мои котлеты. Все это было для него нормальной жизнью, а не подвигом. Когда нашел Соню, он не предал меня.
Просто пошел за тем, чего ему не хватало, а я про это «не хватало» знать не хотела.
Юра говорил:
– Ты ему больше мать, чем та.
Я теперь думаю, что это было утешение. Теплое, доброе, нужное, но утешение, а не факт.
***
Его комната стоит нетронутая. Плакат группы, которую он слушал в пятнадцать, полка, которую Юра прибил ему на день рождения, стопка книг и зарядка от старого телефона. Я туда захожу иногда, нечасто, может, раз в неделю. Открываю дверь, стою на пороге, и оттуда тянет чем-то, то ли пылью, то ли просто нежилым воздухом. Потом закрываю и иду на кухню ставить чайник.
На работе все по-прежнему. Показы, клиенты, документы. По выходным хожу в супермаркет через дорогу, покупаю еду на одного. Готовить на себя одну – отдельное искусство, которым я так и не овладела.
То пересолю, то забуду кастрюлю на плите.
У меня в телефоне до сих пор записан его номер. «Стасик». С сердечком. Каждый раз, когда листаю контакты, натыкаюсь на это сердечко и думаю: надо бы убрать. Что за глупость, ей-богу, взрослая тетя сорока пяти лет, а в телефоне сердечки. Но не убираю.
Я ему не звоню, и он не звонит. Не знаю, то ли мы оба гордые, то ли оба не знаем, с чего начать. Может, он думает, что я его прогнала. Может, ему стыдно. А может, ему просто хорошо с Соней, с «настоящей» мамой, с ее маникюром и детьми.
Иногда я разговариваю сама с собой. Вечером, когда мою посуду, одна тарелка, одна вилка, одна кружка, я говорю вслух:
– Ну и ладно. Ну и пусть.
А потом обрываю себя:
– Хватит, Диана. Не о том ты.
А о чем – я не знаю.
Номер не удалю. Сердечко тоже. Потому что… Ну а вдруг? Сама ему не звоню, хотя и хочется. Может, стоит?