Когда Раиса Петровна привела к Кольке первую невесту, я еще посмеялась. Стояла у своего забора, чистила крыжовник на варенье и смотрела, как по улице идут. Раиса впереди, грудь колесом, платок цветастый на всю деревню виден, а за ней – девица из райцентра, в босоножках на каблуке, по нашей-то глине.
Кольку даже не предупредили, он как раз трактор ремонтировал во дворе, руки по локоть в солярке, рубаха заправлена криво, стрижен сам, одна сторона длиннее другой.
Увидел гостей, растерялся, стал вытирать ладони о штаны и только повторял свое вечное:
– Ну это… Как его…
Я тогда отвернулась к крыжовнику и подумала: ну, Раиса, ну, деятельница. Всю деревню Осинки перестроила под себя, теперь за Кольку взялась. Жена его Катя ушла, прошла зима и еще одна весна, а Раиса уже решила, что мужику пора. Кольке-то под сорок, тихий, дом крепкий – чем не жених?
То, что у него Дашка на руках, девчонка маленькая, Раису не смущало. Наоборот – козырь. Ребенку мать нужна!
А я… Я к Кольке ходила с весны. Не как невеста – как соседка. Дашке косички заплести, щей наварить, рубашку ему постирать. Мой-то муж ушел давно, еще когда старый клуб стоял, я к одиночеству притерлась, крышу сама латала, огород сама копала. Руки от дойки загрубели, спина от ведер крепкая. Привыкла.
Только вот повадилась утром, прежде чем к Кольке идти, причесываться тщательнее обычного, узел потуже затягивать. Поймала себя на этом, отмахнулась. Глупости.
***
Раиса с первой невестой пролетела, та посмотрела на Колькин двор, на сарай с покосившейся дверью, на Дашку в заштопанном платье и уехала обратно на вечернем автобусе. Но Раиса Петровна так просто не сдается.
Через неделю она подкараулила меня у колодца. Со мной стояли Верка-почтальонша и тетя Клава с крайнего дома. Раиса подошла, поправила платок, блеснула золотым зубом и завела разговор, громко, чтобы все слышали.
– Я Кольке-то настоящую невесту нашла! – сказала она и аж руки потерла. – Аллочка, племянница Зинкиной подруги из райцентра. Учительница! Разведенная, правда, но зато хозяйственная, молодая еще, не то что…
Она осеклась, но я поняла. «Не то что некоторые». Это про меня. Я стояла с ведром в руке, и пальцы сами сжались на дужке так, что побелели. Потянуло затылок поправить, узел пригладить, привычка моя дурацкая.
– А Колька-то знает, что ему невесту нашли? – спросила я, голос вышел спокойный, а внутри – как сквозняком по спине прошло.
Раиса моргнула, золотой зуб спрятался.
– А Кольке знать и не надо! – отрезала она. – Мужику бабу подвести надо, а дальше сам разберется. Ты-то, Тамара, по-соседски помогаешь, ну и молодец, спасибо тебе. Но жена – это другое.
Я поставила ведро на сруб колодца, посмотрела на Раису и сказала:
– Спасибо, Раиса Петровна, что разъяснили. А то я не знала разницу.
Развернулась и ушла. Верка за спиной хмыкнула, тетя Клава закашлялась. Но Раиса на этом не успокоилась, я это по ее глазам поняла. Когда она щурится и поджимает губы, значит, план уже готов.
***
Пришла она ко мне через несколько дней вечером. Я как раз посуду мыла после ужина, вода в тазу остывала, жирная пленка от каши плавала. Раиса вошла без стука как к себе домой, села на табурет, вздохнула тяжело и сказала:
– Тамар, я с тобой по-бабьи поговорить хочу. Без обид.
Я вытерла руки о передник и прислонилась к косяку. Ждала. Знала уже, что ничего хорошего не будет.
– Ты баба хорошая, – начала Раиса, разглаживая клеенку ладонью. – Работящая, крепкая. Но ты пойми, Кольке жена нужна. Не нянька. Жена. Молодая, чтоб ребенка еще родить могла, чтоб в доме тепло было. А ты… Ну ты сама посуди, ты ж ему не пара, Тамар. Не обижайся.
Я молчала. Клеенка на столе была старая, с васильками, я ее сама стелила, у Кольки забрала. Свою бы выбросила давно, а эту берегла, потому что Катя, Колькина жена, ее когда-то на ярмарке в районе купила.
Внутри поднялось тяжелое, горячее. Мышцы на шее напряглись, стиснула зубы так, что челюсть заныла. Но я не закричала. Я тянула паузу, как перед дойкой тяну, корова нервничает, а ты ждешь, пока успокоится.
– Раиса Петровна, – сказала я тихо, – вы со своим мужиком за всю жизнь разобрались?
Она вскинулась:
– А при чем тут мой?
– А при том. Ваш Иван Михалыч на рыбалку уходит с весны до осени, лишь бы дома не сидеть. Вы с ним за ужином словом перекинулись хоть раз за последний год? Нет? Ну вот и с чужими мужиками не надо.
Раиса побагровела. Поднялась с табурета, стул скрипнул по полу.
– Ну спасибо, Тамара! – голос у нее сел. – Я к тебе как к человеку, а ты…
– А я – как есть. Спокойной ночи, Раиса Петровна.
Она ушла, дверью хлопнула, половик в сенях сполз набок. Я стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, что руки мелко подрагивают, а под ложечкой пусто, будто выскребли.
Спать в ту ночь не получилось. Лежала, слушала, как тикают ходики на кухне, как ветер шумит в осинах за огородом. И думала, может, взять и сказать ему? Прийти, сесть напротив, посмотреть в его светлые усталые глаза и сказать: Коль, я не просто так хожу. Но тут же зажмурилась и повернулась на другой бок. Навязываться не буду. Не буду – и все.
А через два дня Дашка прибежала ко мне утром босиком через огород и с листком бумаги. На листке криво, цветными карандашами были нарисованы дом, рядом мужик с большими руками (Колька, конечно), маленькая девочка и рядом тетенька с рыжей головой.
– Это ты, теть Тамар! – сказала Дашка и ткнула пальцем в рыжую тетеньку.
Я присела на корточки, погладила ее по макушке и ничего не ответила. Только узел поправила, привычно, не думая. Лист забрала, положила на полку в сенях за банками с вареньем.
А до праздника оставалась неделя.
***
После сенокоса в Осинках всегда накрывали столы у клуба. Накануне бабы мыли полы в клубе, готовили, а ребятишки путались под ногами. Дашка сидела в углу с карандашами, рисовала. Раиса заглянула через плечо, хмыкнула и забрала листок:
– Ой, какой красивый, я сохраню!
Дашка не возразила.
Бабы тащили кто пироги, кто картошку вареную, кто соленые огурцы из прошлогодних запасов. Мужики ставили лавки, натягивали старый тент, если солнце пекло. День выдался жаркий, воздух густой, тягучий, осы кружили над вареньем.
Я пришла с блюдом пирогов с капустой, поставила на край стола и села с краю рядом с Веркой. Колька сидел через три человека, Дашка – рядом с ним, болтала ногами и грызла пирожок.
Алла тоже была, Раиса усадила ее напротив Кольки, в новом сарафане, причесанная, с сережками. Алла сидела прямо, улыбалась, но глаза были растерянные, как у теленка на чужом дворе. Видно было: она тут не по своей воле, а по Раисиной.
Раиса ходила вдоль стола, разливала компот, громко командовала, кому куда сесть. Я следила за ней краем глаза и чувствовала: что-то будет. Она то и дело поглядывала на Кольку с Аллой, потирала руки и щурилась. Внутри у меня закрутилось беспокойство, тяжелое, тянущее, как перед грозой, когда еще не гремит, но уже давит.
Когда все выпили по первой и загалдели, Раиса встала во главе стола. Постучала ложкой по стакану. Разговоры стихли.
– А у нас, – сказала Раиса, и золотой зуб блеснул на солнце, – радость! Наш Коленька, наконец-то, себе пару нашел!
Колька поднял голову. Вилка замерла на полпути ко рту. Алла покраснела до ушей и уставилась в тарелку.
– Вот, Аллочка! – Раиса обвела рукой, как будто на ярмарке товар показывала. – Учительница, красавица, хозяйка! А Коленька наш – мужик золотой, работящий. Горько, что ли!
Кто-то хохотнул, кто-то захлопал. Колька сидел белый, шея пошла пятнами. Рот приоткрыл, но так ничего и не выдавил.
И тут Раиса достала из кармана передника сложенный листок. Развернула и подняла, чтобы все видели.
– А вот! – сказала она. – Вот что Дашенька нарисовала. Папа, дочка и мама! Ребенок сам маму хочет! Ну разве можно ребенка без мамы оставлять?
Рисунок был похож на тот, что лежал у меня. С рыжей тетенькой. Только Раиса показывала его так, будто рыжая тетенька – это Алла. Будто Дашка нарисовала Аллу.
Кровь ударила в лицо. По телу прошла жаркая волна от живота вверх, к горлу. Руки на коленях сжались в кулаки, и я почувствовала, как ногти впились в ладони. Люди смотрели то на рисунок, то на Кольку, то на Аллу. Никто не смотрел на меня.
Только Дашка – Дашка смотрела. Она перестала жевать пирожок, опустила руку и тихо сказала:
– А это не тетя Алла. Это тетя Тамара.
Никто не услышал, кроме меня. Но мне хватило.
Я встала. Спокойно, как встают, когда уже все решили. Подошла к Раисе, взяла рисунок из ее рук. Раиса от неожиданности разжала пальцы, даже не сопротивлялась.
– Ребенок маму хочет, – сказала я без крика. – Но не ту, которую тетя Рая выбрала.
Я посмотрела на Кольку. Он смотрел на меня снизу вверх, глаза светлые, испуганные.
– А ты, Николай, – сказала я, – если тебе жена нужна – скажи сам. Как мужик. А не через сватов.
Перевела взгляд на Раису. Та стояла с пустыми руками, рот полуоткрыт.
– А вам, Раиса Петровна, хватит людьми распоряжаться. Мы не скотина на ярмарке.
Я наклонилась к Дашке, протянула ей руку. Дашка спрыгнула с лавки, вцепилась в мои пальцы. Мы ушли мимо столов, мимо замолчавших соседей, мимо остывающих пирогов. Алла сидела, вжав голову в плечи, и мне стало на секунду жалко ее, но я не остановилась.
За спиной было тихо. Только осы гудели над вареньем.
***
Лето кончилось, осины за огородом пожелтели, по утрам на траве лежал иней. Раиса со мной не здоровалась, проходила мимо, глядя в сторону, губы поджаты. Говорили, она рассказывала на каждом углу, что я из гордости ребенка без матери оставила, что Кольке жизнь сломала, что людям добра уже и сделать нельзя.
Алла уехала в райцентр на следующий день после праздника.
Колька растил Дашку. Молчал, как обычно. Только однажды, уже ближе к заморозкам, пришел ко мне вечером. Стоял у калитки, держал в руках банку меда, переминался с ноги на ногу. Руки черные от солярки, как и всегда, как с первого дня. Ничего не сказал, просто протянул банку.
Я взяла. Пальцы мои, загрубевшие от дойки, коснулись его ладони: темной, шершавой, теплой. Посторонилась, пропуская в дом. Он вошел, Дашка прибежала за ним через калитку босиком.
Мы не женаты. Я к нему хожу, когда я хочу. Он ко мне приходит, когда он может. Без ярлыков, без Раисиных благословений. Деревня шепчется, но в глаза не молчат, после того праздника отучились.