Соседка Станислава жаловалась на невестку: та не пускает к внукам, звонить велит заранее, а если без предупреждения, дверь не открывает. Станислава сидела у меня на кухне, хлопала ладонью по столу и повторяла:
– Ты представляешь? К внукам не пускает!
Раньше я бы кивала и поддакивала. Налила бы ей чаю покрепче, достала бы печенье из жестяной коробки. И мы бы до вечера перебирали чужие грехи, как семечки на завалинке. А теперь сидела и молчала. Потому что знала – бывает так, что не невестка виновата. И не сын. И вообще никто не виноват…
Я ведь сама месяц назад была такой, обиженной, уверенной в своей правоте, с поджатыми губами. Мой Денис тоже запретил мне приходить без звонка. Родной сын. Единственный.
И я решила, что меня предали.
До этого все было хорошо. Ну, мне так казалось, теперь-то я понимаю, что видела только то, что хотела видеть. Денис с Дарьей жили в новом доме ближе к выезду из Кашина. Полинке – четыре, Матвейке – восемь месяцев. Я приходила и сразу бралась за дело, то посуду перемою, то с Полинкой порисую, то Матвейку на руки возьму, чтобы Дарья хоть полчаса полежала.
До вторых родов Дарья была совсем другая. Быстрая, шумная, вечно в движении, она же хореограф, вела кружок при ДК. Угловатая, тонкая, с пепельными волосами, которые вечно выбивались из хвоста.
Она носилась по квартире, и от нее пахло каким-то кремом, что ли.
А после Матвейки ее как подменили. Похудела так, что ключицы торчали из-под растянутой майки. Волосы были в тот же хвост, но тусклые, слипшиеся. Одним словом, смотреть на нее было жалко.
Я замечала вещи. Замечала, но тут же объясняла их по-своему. Шрам на подбородке – «ударилась, бывает, с двумя-то детьми». Вечно закрытая дверь в спальню – «ну правильно, Матвейка спит, зачем шуметь».
Однажды пришла и увидела, что в раковине стоит немытая посуда за два дня, а Дарья раньше была аккуратисткой до скрипа. Подумала: устала, бедная. Перемыла все сама, расставила по местам и еще порадовалась – вот, пришла вовремя, пригодилась.
А Дарья сидела в комнате и тихо говорила в телефон:
– Нормально. Я справлюсь. Не надо.
Кому – не знаю. Может, подруге. Может, Денису. Голос у нее был какой-то пустой, как у автоответчика.
***
Позвонил Денис вечером в четверг. Я как раз поливала фиалки на подоконнике, у меня их семь штук.
– Мам, – начал он и замолчал. – Мам, я хочу тебя попросить.
– Ну проси.
– Ты звони, пожалуйста, перед тем как прийти. Не приходи просто так. Позвони, и мы скажем, когда удобно.
Я поставила лейку на подоконник. Медленно, аккуратно, чтобы не расплескать.
– Это Дарья тебя попросила?
– Мам, это я прошу.
– А можно узнать, почему? Я мешаю? Я лезу не в свое дело? Что я сделала?
– Ничего ты не сделала. Просто звони. Пожалуйста.
Он говорил, как говорят с больными или с детьми, когда объяснять долго, а терпения уже нет. И вот этот тон, спокойный, терпеливый, как будто я «того», меня добил. Я положила трубку, села на табуретку возле плиты и просидела так, наверное, час.
Конечно, я решила, что виновата невестка. Кто же еще? Денис бы сам до такого не додумался, он же мой, весь в меня. Это она настроила. Устала от свекрови, бывает.
Начиталась в интернете про «границы», про «личное пространство» и прочую ерунду, которой нас в молодости не учили. И слава богу.
***
На следующий день я позвонила. Первый раз в жизни позвонила, чтобы спросить, можно ли мне прийти к собственному сыну.
– Сегодня не надо, – Денис говорил виновато. – Завтра, может.
Завтра тоже оказалось «не надо». И послезавтра. И через четыре дня, когда я позвонила снова, потому что не выдержала, Денис взял трубку не сразу, а когда взял, голос у него был усталый до такой степени, что мне самой захотелось его уложить спать.
– В выходные. Приходи в субботу, к обеду.
В субботу я пришла. Принесла пирожки с капустой и яблоки, красные, с рынка, какие Полинка любит. Дарья сидела в кресле в гостиной, Матвейка спал у нее на руках. Она кивнула мне. Полинка повисла у меня на шее и затараторила про садик, про кошку, которую видела во дворе, про то, что папа купил ей фломастеры. А Дарья молчала. Смотрела мимо меня, не враждебно, нет, просто как будто я была частью стены.
Господи помилуй, я тогда обиделась еще сильнее. Пирожки Полинка ела, яблоки Денис положил в вазу. И все это было как-то не так, как будто меня терпят, а не ждут.
Я ушла через два часа и всю дорогу домой глотала обиду, как горькую таблетку, которая застревает на полпути.
Потом начался месяц, который я теперь вспоминаю со стыдом. Я перестала звонить, решила, раз не нужна, так и не буду навязываться. Ела в тишине, потом мыла тарелку и ставила на место. Утром поливала фиалки, днем щелкала телевизор или шла на рынок, вечером ждала Станиславу. Одни и те же дни, одни и те же маршруты, как заведенные часы, которые идут, хотя время для них давно кончилось.
Станислава, между прочим, подливала масла в огонь. Заходила, садилась на мою кухню, пила чай и рассказывала про свою невестку. Та тоже с характером, тоже «границы» ставит, тоже свекровь в грош не ставит.
И мы с ней, две обиженные старушки, кивали друг другу и были уверены: мир сошел с ума, молодые совсем совесть потеряли, вот в наше время такого не было.
Ей-богу, мне от этих разговоров становилось легче.
А через три недели я столкнулась с Дарьей в магазине возле рынка. Она стояла у полки с детским питанием и смотрела на банки так, будто забыла, зачем пришла. Серая, не бледная, а именно серая. Руки мелко тряслись, и она прижимала их к бедрам, чтобы не было заметно. Корзинка стояла на полу, в ней молоко и хлеб, больше ничего.
Я хотела пройти мимо. Честное слово, хотела. Но она повернулась, и я увидела ее лицо, осунувшееся, с темными кругами, со шрамом на подбородке, который как будто стал заметнее на похудевшем лице.
Она посмотрела на меня и попыталась улыбнуться. Губы дернулись, но улыбка не получилась.
– Здравствуйте, Ангелина Петровна, – она обхватила себя руками, как будто мерзла, хотя в магазине было тепло, даже душно.
– Здравствуй, Дашенька.
Мы постояли. Я поинтересовалась, как Полинка, как Матвейка. Она кивала, отвечала «нормально», «растет», «все хорошо». И каждое «хорошо» звучало так, как будто его произносят через силу, по обязанности, и ничего хорошего на самом деле нет.
Я пришла домой и рассказала Станиславе. Та выслушала и выдала:
– Может, у нее того... Ну, депрессия? Сейчас модно стало, все депрессуют направо-налево.
– Какая депрессия, – отрезала я. – Избаловали просто. Двое детей, муж работает, свекровь помогала, живи да радуйся. А она «не надо, не приходите, звоните заранее». Привыкла, что все за нее делают, а как самой надо – так депрессия.
Станислава кивнула. Мы допили чай и разошлись. И я была совершенно, абсолютно уверена, что права.
***
Полинка позвонила в среду утром с папиного телефона. Голосок тонкий, торопливый, слова друг на друга налезают. Видимо, нашла мой номер списке телефона, она давно научилась тыкать в экран.
– Баба Геля! Баба Геля, приходи! Я тебе кошку нарисовала, рыжую, с усами! Приходи, пожалуйста!
Четыре года. Что она понимает в наших взрослых обидах? Ей бабушка нужна, живая, теплая, которая похвалит за кошку и даст конфету. Я постояла с трубкой у уха, послушала, как Полинка дышит в микрофон, и поняла, что не смогу ей отказать.
Гордость гордостью, но это Полинка…
Дверь в подъезд была открыта. Я поднялась на третий, открыла дверь (у меня был свой ключ). Зашла и сначала услышала. Матвейка кричал в кроватке, не капризно, а надрывно, долго, как кричат, когда уже никто не подходит. Из Полинкиной комнаты тихо, она сидела за столом и рисовала, обложившись фломастерами. Подняла голову, увидела меня и прошептала:
– Мама на кухне. Она опять плачет.
Опять. Четырехлетний ребенок произнес это слово «опять» буднично, привычно, как говорят «опять дождь».
Дарья сидела на кухонном полу, прислонившись спиной к шкафчику под раковиной. Пахло подгоревшей кашей, кастрюлька стояла на выключенной плите. Колени подтянуты к груди, руки вокруг себя, обхватила, как обнимают, когда больше некого.
Она не рыдала, плакала тихо, почти без звука, и слезы текли по лицу, по шраму на подбородке, капали на застиранную футболку. На полу рядом лежала ложка, которую она, видимо, уронила и не подняла.
Она подняла на меня глаза и не испугалась, не рассердилась. Просто посмотрела взглядом, в котором не было ничего: ни злости, ни стыда, ни просьбы.
– Дашенька, – я опустилась рядом с ней на корточки, колени хрустнули. – Дашенька, я здесь.
Она мотнула головой и выдавила:
– Не надо было приходить. Не надо было видеть.
Я взяла Матвейку на руки. Он замолчал не сразу, еще всхлипывал, икал, хватал меня за платок. Потом затих. Я покормила его из бутылочки, смесь стояла на столе, уже разведенная, только остывшая. Разогрела. Потом вымыла посуду, протерла стол, достала из холодильника куриные котлеты и поставила греть Полинке.
Дарья все это время сидела в комнате на диване, куда я ее перевела. Сидела и смотрела в стену.
Денис пришел в шесть. Увидел меня и остановился в прихожей.
– Мам, – начал он и остановился, потер ладонью затылок. – Она просила не рассказывать. Она думала, что справится сама.
– Что с ней?
– Депрессия. Она после Матвейки... Ну, с самого начала. Шрам – это она в обморок упала на пятом месяце, рассекла подбородок о край стола. Я ее тогда уже просил к врачу сходить, а она – «не надо, пройдет, не рассказывай маме, мне стыдно».
Он выдохнул и продолжил:
– Поэтому я тебя просил звонить перед приходом. Ты не мешаешь. Просто ей бывает плохо, и она не хочет, чтобы ты видела. Стыдится. Она же знает, что ты ее любишь. Но ей стыдно быть такой при тебе.
***
Я вспомнила тогда все разом – и немытую посуду, и закрытую дверь в спальню, и «нормально, справлюсь, не надо». Вспомнила, как Станислава обронила «может, депрессия?», а я отмахнулась – «избаловали». Вспомнила серое лицо в магазине и трясущиеся руки, которые Дарья прижимала к бедрам, чтобы я не заметила. Вот тебе и «избаловали».
Я мяла руки и не знала, куда смотреть. Хотелось провалиться сквозь землю и от вины, и от стыда, и оттого, что месяц просидела у себя в квартире.
Поливала фиалки и жалела себя, пока вот это все здесь происходило…
***
Дарья теперь ездит раз в неделю к специалисту. Денис возит, если смена позволяет, а если нет – она сама. Сейчас ей получше.
А я звоню. Каждый раз звоню перед тем, как прийти. Никто не заставлял, просто дошло наконец: звонок – это не унижение. Это «я тебя вижу, я считаюсь с тобой, я не вламываюсь в твою жизнь только потому, что мне так удобнее».
Вчера позвонила. Дарья взяла трубку, и голос у нее был не пустой, а обычный, живой, чуть усталый после дня с двумя детьми:
– Приходите, Ангелина Петровна.
И вот Станислава сидит у меня на кухне и жалуется на свою невестку. А я молчу. Сказать-то есть что, но я не знаю, как объяснить то, что поняла за этот месяц. Что иногда «не приходи» значит не «ты не нужна», а «мне сейчас очень плохо и я не хочу, чтобы вы это видели».