Май 2024 года.
Едва солнце показалось над лесом, Игорь тут же встал. Кира ещё спала, свернувшись калачиком. Он подошёл к ней, бережно поправил на ней шкуру медведя и вышел из землянки. Взяв топор и длинную сетку, сплетённую из веток, он направился к реке ловить рыбу.
Опустив сетку в воду, Игорь замер, вслушиваясь в пение птиц. Тишина и покой этого утра словно наполняли его силой.
Через пару часов он достал сетку. В её ячейках застряли два окуня и два карася.
— Не густо… Но хоть что-то, — вслух произнёс Игорь, завязывая сетку в тряпицу.
Он прошёл уже полпути к землянке, когда вдруг раздался дикий женский крик.
— Чёрт! Это Кира! — понял Игорь и, придерживая рыбу, бросился обратно.
Он мчался сквозь кусты, слыша, как Кира продолжает кричать:
— А-а-а-а-а!.. Игорь!.. Помогите!..
Ворвавшись в землянку, он бросил рыбу, схватил топор и встал в стойку, готовый к защите. Но тут же замер.
Кира сидела, прижавшись к стене. Напротив неё стоял волк. Он просто смотрел на девушку — не рычал, не скалил зубы.
— Игорь! — воскликнула Кира. — Уберите его, пожалуйста! Он сейчас кинется на меня!
— А?! Акелла? Это ты? — Игорь опустил топор. Волк повернулся к нему и подбежал, явно желая приластиться. — Проходи, мой хороший! — Игорь потрепал его по загривку, а затем обернулся к Кире: — Не бойся, Кира. Это Акелла. Он хороший волк.
— Вы… — Кира всё ещё дрожала. — Вы с волками умеете дружить?
— Да, немного, — улыбнулся Игорь. — Видишь? Он же не рычит на тебя. Если бы хотел напасть, давно бы уже набросился бы. А он просто стоял и смотрел. Что, Акелла, кушать хочешь? — Волк тут же стал тереться о его ноги. — Кира, сними вон ту вяленую рыбу. Дай ему парочку.
— Я… я боюсь… — прошептала девушка.
— Да не бойся, — успокаивал её Игорь. — Просто достань, сними и кинь ему. Он тебя сразу полюбит.
Дрожащими руками Кира сняла с проволоки, протянутой под потолком, вяленых карасей, сняла двух и бросила волку под лапы. Тот тут же принялся за угощение.
— А где вы его нашли? — спросила Кира, понемногу приходя в себя.
— Три года назад, зимой, — начал Игорь. — Я шёл на рыбалку и вдруг услышал вдалеке звериный рык. Вооружившись топором, я побежал туда. Увидел, как волчица сражается с рысью. В конце концов она её одолела. Когда я подбежал ближе, волчица была вся исцарапана. Рядом лежал волчонок — его спина и лапа тоже были сильно повреждены. Я понял, что рысь напала на малыша, а мать защищала его. Она победила, но сама сильно пострадала. Царапины были очень глубокие. Я взял их обоих и потащил к себе в землянку. Но волчица по дороге умерла. А волчонок выжил. Я за ним ухаживал, вылечил его. И вот он вырос. Теперь он всегда рядом.
— Акелла… — Кира задумчиво посмотрела на волка. — Вы назвали его в честь вожака стаи из «Маугли», я так понимаю?
— Совершенно верно, — кивнул Игорь.
Волк доел и подбежал к Кире, осторожно облизывая ей руки.
— Видишь? — улыбнулся Игорь. — Он так говорит тебе «спасибо».
Кира, всё ещё неуверенно, протянула руку и погладила волка. Тот с удовольствием подставил голову.
Вскоре Акелла направился к выходу.
— Покушал, Акелла? — Игорь тоже погладил его на прощание. — Ладно! Иди гуляй! Ждём в гости.
Как только Акелла ушёл, Кира нерешительно посмотрела на Игоря и спросила:
— А как мне… умыться? И зубы почистить?
Игорь молча подошёл к углу землянки, достал большую деревянную кадушку, зачерпнул из неё воды и налил в кружку. Затем взял щепотку золы, нанес её на палец и начал аккуратно растирать зубы.
Кира скривилась:
— Ой! Фу! Гадко как…
Игорь прополоскал рот, сплюнул в небольшой таз и обернулся к ней с лёгкой усмешкой.
— Ничего гадкого нет. Наоборот. Раньше люди только так и чистили зубы — золой. Понимаю тебя, Кира, но я уже больше тридцати лет так делаю — и всё в порядке. Зубы почти все целы. Два только в Афгане потерял. Но это мелочи. А так — до сих пор в отличном состоянии.
Кира с сомнением посмотрела на щепотку золы в его руке, потом на своё отражение в поверхности воды в кадушке. Вздохнув, она решила попробовать. Взяла золу, осторожно провела пальцем по зубам — и тут же начала плеваться, морщась от непривычного вкуса и ощущения. Ещё раз, ещё…
— Вот, теперь сполосни рот, — Игорь кивнул на кружку с водой. — Вот вода.
Кира послушно набрала воды в рот, прополоскала и выплюнула. Потом ещё раз — уже тщательнее. Выпрямилась, вытерла губы ладонью и с досадой произнесла:
— Всё равно противно. Как вы этим пользуетесь?
— Привычка, — пожал плечами Игорь. — Сначала противно, потом привыкаешь. Зато дёсны крепкие, зубы чистые. Природа сама даёт всё, что нужно. Ты ещё к этому придёшь.
Он отставил кружку и посмотрел на неё внимательно, словно оценивая, насколько она готова к новым испытаниям этой простой, но совсем не лёгкой лесной жизни.
Кира сполоснула рот и поморщилась, ощущая странный, терпкий привкус.
— И как вы… с этим живёте? — она с сомнением посмотрела на кадушку с водой, будто та могла дать ей ответ.
Игорь усмехнулся, отставил кружку в сторону и принялся раскладывать рыбу на столе.
— Как живу? Нормально живу. Привычка — вторая натура. Да и не так уж это и плохо. Зола — она, знаешь ли, дезинфицирует всё подряд. И от налёта помогает, и дёсны укрепляет. Наши предки не дураки были — знали, что делают.
Кира осторожно потрогала дёсны языком, всё ещё не до конца веря, что теперь её зубы можно считать «чистыми».
Он поднял глаза на Киру, увидел её растерянное лицо и чуть смягчился.
— Слушай, не переживай ты так. Через пару дней привыкнешь. Тут ведь всё не как в городе. Вода — из речки, умываешься — из кадушки, зубы чистишь — золой. Зато воздух чистый, еда настоящая, а ночью — тишина такая, что слышно, как звёзды падают.
Кира невольно улыбнулась — его слова звучали почти как сказка, но в них была какая-то простая, неоспоримая правда. Она подошла к столу, глядя, как Игорь разделывает рыбу.
— А умываться… тоже из этой кадушки? — осторожно уточнила она.
— Из неё самой, — кивнул он. — Вот, держи полотенце. Грубоватое, правда, из мешковины, но вытирает хорошо.
Он зачерпнул ещё одну кружку воды, плеснул себе на руки, затем на лицо, шумно выдохнул и вытерся.
— Вот и всё. Свежесть гарантирована.
Кира, подражая ему, зачерпнула воду. Холодная струя коснулась её щёк, и она невольно вздрогнула — после городской тёплой воды это было непривычно резким, но… приятным. Она умылась, тщательно вытерла лицо и снова посмотрела на Игоря.
— Знаете… — она чуть замялась, подбирая слова, — это всё так странно. Но… в этом что-то есть.
— Конечно, есть, — он улыбнулся, наконец-то видя, что она понемногу успокаивается. — Это жизнь, Кира. Настоящая. Без фильтров и прикрас.
Он вернулся к рыбе, а Кира ещё немного постояла у стола, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь его размеренными движениями да редким скрипом старого дерева землянки.
— А что… что мы будем сегодня есть? — спросила она, пытаясь влиться в этот новый, непривычный ритм.
— Уху сварим, — не поднимая глаз, ответил Игорь. — Свежая рыба, вода из речки, немного трав — и готово. Ты пока собери хворост для костра. Вон, у стены лежит. А я тут закончу.
Кира кивнула, чувствуя, как в ней просыпается любопытство — не то детское, беззаботное, не то взрослое, выживающее. Она подошла к стене, где лежала небольшая кучка сухих веток, и начала аккуратно подбирать их.
«Уха… из той самой рыбы, которую он только что поймал… — пронеслось у неё в голове. — Интересно, а как это — есть то, что сам добыл? Или хотя бы быть рядом с тем, кто это сделал?»
Она обернулась и посмотрела на Игоря — он спокойно и уверенно разделывал рыбу, будто это было самым естественным делом на свете. И в этот момент Кира вдруг поняла, что, возможно, именно эта простота и есть то, чего ей так не хватало в её прежней, шумной, наполненной лайками и уведомлениями жизни.
Почистив рыбу и кинув в котелок молодой крапивы, Игорь сварил уху.
— Игорь! — попробовала уху Кира и удивлённо подняла брови. — Вкус у этой ухи необычный такой…
— Какой есть, — с лёгкой улыбкой ответил Игорь, подбрасывая пару веток в огонь.
— Без лука и картошки… Ну… тоже вкусно, — Кира зачерпнула ещё ложку, принюхалась, словно пыталась разобрать все ноты этого лесного блюда.
— Лук-то есть, — Игорь кивнул в сторону связки трав, висящей под потолком. — Дикий. Сушёный. Я его добавил. А про картошку… да я уж и забыл, когда в последний раз ел. Здесь она ни к чему. Крапива, травы разные — вот и весь секрет. Природа сама подскажет, что в кастрюлю кидать.
Кира задумчиво посмотрела на котелок. Аромат был насыщенным, с какой-то особенной, дикой ноткой — не то что привычные супы из супермаркета с пакетиками приправ.
— А крапива… она же жжётся? — осторожно спросила она.
— Жжётся, пока сырая да молодая, — рассмеялся Игорь. — А в кипятке вся злость из неё выходит. Да и польза большая — витаминов столько, что никакой аптечной таблетке не снилось. Я каждую весну на неё живу: щи варю, салаты делаю… Ты ешь, ешь, не сомневайся.
Кира послушно зачерпнула ещё одну ложку. На этот раз вкус показался ей не просто необычным — он раскрылся глубже: лёгкая терпкость, травянистая свежесть, а за ней — насыщенный рыбный оттенок.
— Знаете… — она подняла глаза на Игоря, — это даже… вкусно. По-настоящему вкусно. Как будто… живое всё.
Игорь кивнул, довольный её реакцией.
— Вот-вот. Потому что всё своё, настоящее. Не из пакета, не с полки магазина. Сама природа дала, руки приготовили — вот и вкус другой. В городе такого не попробуешь.
Он тоже зачерпнул ухи, подул на ложку и с удовольствием съел.
— А ещё, — добавил он, — в такой еде силы больше. Лес не прощает слабости. Тут либо учишься жить по его правилам, либо… не выживаешь.
Кира на секунду замерла, осознавая смысл его слов. Она вдруг поняла, что эта уха — не просто еда. Это часть чего-то большего: ритма этой жизни, где каждое действие имеет значение, где ты зависишь от природы и учишься её понимать.
— Эх, Игорь! Был бы телефон, могла бы видео про вас снять и выложить на свой канал, если вы поняли, — вздохнула Кира, вытирая ложку о край тряпицы.
— Ну… я представил, — Игорь почесал затылок, глядя на неё с искренним любопытством. — Ты же говорила про интернет. Вот канал твой — это же не тот канал, который по телевизору обычно? Так?
— Точно, — Кира невольно улыбнулась — так по‑детски он выглядел в своей растерянности перед этими городскими понятиями. — Это такой… ну, сайт специальный. Там люди выкладывают видео — кто что умеет, кто как живёт. Я, например, про уют в доме снимала, про пироги… И подписчики смотрели, лайки ставили.
— Лайки? — переспросил Игорь, приподняв бровь. — Это что ещё за звери? Собаки что-то ставили?
Кира рассмеялась — впервые за всё время пребывания в лесу по‑настоящему весело.
— Не звери, Игорь. Это… ну, вроде как «мне нравится». Пальцем на кнопочку нажал — и человеку приятно стало. Чем больше таких «нравится», тем популярнее видео.
Игорь нахмурился, переваривая услышанное.
— То есть вы там, в городе, друг другу эти… «лайки» ставите, и от этого кому-то приятно? И ради этого видео снимаете?
— В общем, да, — Кира чуть потупила взгляд, вдруг почувствовав странность всего этого на фоне здешней, настоящей жизни. — Ну, не только ради этого, конечно… Хочется делиться чем-то хорошим. Показать, как красиво можно жить.
— Красиво… — Игорь окинул взглядом землянку — простую, но аккуратную, с пучками трав под потолком, с отблесками огня на деревянных стенах. — А по-моему, красиво — это вот так. Без всяких кнопок. Рыба сама поймана, уха сама сварена, и приятно от неё не потому, что кто-то там палец приложил, а потому что сытно и по совести сделано.
Кира помолчала, глядя в котелок, где ещё оставалось немного ухи.
— Наверное, вы правы, — тихо сказала она. — Просто… там, в городе, это стало чем-то важным. Как мерило успеха. Чем больше лайков — тем ты «круче».
— Мерило… — повторил Игорь, словно пробуя слово на вкус. — Странное мерило. Как можно мерить жизнь чужими пальцами? — он усмехнулся. — Вот у меня успех простой: чтобы на завтра еда была да крыша не текла. И Акелла пришёл — значит, тоже хорошо.
Кира улыбнулась.
— А если бы у вас был телефон, вы бы что сняли в видео?
Игорь на секунду задумался, потом махнул рукой.
— Да ничего бы не снимал. Кому интересно смотреть, как я рыбу ловлю да дрова колю? Это же обычная жизнь.
— Вот именно! — воскликнула Кира с неожиданным воодушевлением. — Людям как раз интересно про обычную жизнь. Про то, как вы Акеллу нашли, как уха варится с крапивой… Это же настоящая история! Без прикрас.
Игорь посмотрел на неё с лёгким недоверием.
— Думаешь? Кому это нужно?
— Многим, — уверенно сказала Кира. — Сейчас так много фальши в интернете… А тут — правда. Лес, тишина, вы с вашим волком… Люди устали от декораций. Им хочется настоящего.
Игорь помолчал, глядя в огонь.
— Настоящее… Оно, знаешь, не всегда красивое. Бывает, и голодно, и холодно. И опасно бывает.
— Зато честно, — тихо ответила Кира. — И… спокойно. Тут ведь не надо никому казаться лучше, чем ты есть.
Игорь кивнул, словно соглашаясь с её словами.
— Это да. Тут как есть, так и есть.
Они помолчали, слушая, как потрескивают дрова в очаге.
— И, кстати, Кира. Ты же сама кулинарка. Много рецептов знаешь. Может, приготовишь что-нибудь?
— Я бы с радостью. Но где тут муку, соль найдёшь в лесу? Если только салаты из ягод и фруктов — это ещё как-то могу.
— Мука, кстати, есть немного. Из орехов и желудей. Да и лебеда сушёная. Дед мой рассказывал, как их лебеда спасала во время голода, который до войны был. Сушили. Мельчили. И лепёшки пекли, — Игорь подошёл к полке, снял с неё берестяной туесок и осторожно его открыл. — Вот, гляди. Не белая, как в магазине, конечно, но тесто из неё получается.
Кира с любопытством заглянула внутрь. Сероватая, с мелкими вкраплениями, мука совсем не походила на ту, к которой она привыкла, но от неё исходил какой-то особенный, чуть ореховый запах.
— И правда… мука, — она зачерпнула щепотку, растерла между пальцами. — Никогда такой не видела. А лепёшки из неё вкусные?
— На вкус — терпко, — честно признался Игорь. — Но сытно. Да и к тому же, с голоду не умрёшь.
– Я обязательно приготовлю вам сегодня. Тем более рецепт постных блюд я помню на зубок.
– Отлично! – улыбнулся Игорь.
– Игорь. А вы вчера рассказывали, как вы ночевали у этой... Анжелы... Ой! Нет!.. Ну как её?
– Ксения, наверное? – уточнил Игорь.
– Вот-вот! Я просто засыпала. Вы остановились у неё и что было потом. Тогда после концерта, как вы говорили? Где Киркоров, Лемох, другие там...
– Да! Остановился. И это была последняя ночь у меня... Потом... Эх... Потом подстава...
Апрель 1992 года. Мытищи. Отделение милиции.
— Что ж ты, Ракитин, делаешь? В Робин Гуда поиграть? Или Дон Кихотом стать решил? Извини тогда. Finite la commedia. Ты проиграл, — майор Холодов откинулся на спинку стула и смерил Игоря тяжёлым взглядом.
Игорь сидел в кабинете — в том самом кабинете, где ещё недавно он бывал в роли конвоира. Теперь же он сидел перед майором Холодовым — тем самым начальником, которому ещё недавно служил, — и ещё перед одним человеком. Теперь Игорь не сержант милиции. Теперь он арестованный.
— Ты зачем устраняешь наших людей, благодаря которым мы живём прекрасно? — возмутился Холодов.
— По-твоему, майор, это прекрасно? — спокойно возразил Игорь.
— Здесь я вопросы задаю, — рявкнул Холодов. — Я тебя пожалел, когда принимал на работу сюда. Сержанта недавно дал тебе. А ты вот такую пакость нам делаешь. Ты понимаешь, что ты нас всех под монастырь подвёл?
— Чем же я подвёл? — Игорь посмотрел ему прямо в глаза.
— Ты из себя дурачка не строй. Ты устранил «Жана», потом «Боцмана», затем Гасана недавно устранил. А теперь — «Жука».
— Они сами себя устранили…
— Благодаря тебе! — перебил его майор.
Сидевший рядом с майором мужчина в кожаной куртке произнёс:
— Ты, Ракитин, зря влез в эти дела. Ты понимаешь, какую статью ты себе выкопал?!
— Мне плевать, — спокойно ответил Игорь. — Я бился за народ, который страдает. Который на вас уповает. А вы, как последние трусы, поступаете. Если авторитеты вам велели залечь на дно, то вы сразу рвать когти…
Холодов в гневе стукнул кулаком по столу с такой силой, что упала чашка с недопитым чаем.
— Ты что нам тут, морали читать будешь? Или, может, товарищу из прокуратуры что-то скажешь? — он кивнул в сторону мужчины в кожаной куртке.
— А тогда объясни мне, майор. Почему, когда люди гибнут, девок насилуют, а вы молчите? Только завтраками кормите их родны, когда они со слезами на глазах бегают сюда и обращаются …
— Потому что люди сами виноваты. Нечего шастать где попало и не подчиняться тем, кто сильнее. Сейчас время другое. Новые правила! Новая система.
— Для меня система — это страдающий народ…
— Ты, я вижу, недопонял. Ладно. Поговорим по-другому… Откуда у тебя героин?
— Чего? — с недоумением спросил Игорь.
— В кармане кителя мы обнаружили пакетик с белым порошком. Это был героин.
— Ну ты же, наверное, приказал подкинуть мне в карман. Ксюхе, наверняка, пока я ждал её. А ты там со своими орлами уже наготове был взять меня…
— Никто тебе не подкидывал. Не надо мне тут сказки рассказывать…
— Значит, и я сказкой считаю, что Гасана, «Боцмана» и «Жука» устранил я…
— Тебя видел твой дружок Мишка, — Холодов наклонился вперёд, — как ты в одежде водителя Гасана припёрся к своей подружке. И как ты выбегал из сауны, когда поджарил «Жука»…
— Если ты такой умный, майор, то почему ты меня раньше не арестовал?
— Потому что мы не знали, что кто-то из наших стал Робин Гудом. А друг твой помог…
— Друг мой вместе с людьми «Жука» убил другого друга — Володьку. И отца его покалечили…
— Сам виноват. Зачем плюнул в лицо «Жуку»? Нужно было спокойно договориться и сделать так, как сказал он. И жив бы был.
— Да не был бы жив… И вообще… Я честно служу. И народ оберегаю. А ты, майор, только для вида красуешься перед всеми…
— Смотри, как заговорил…
— Вот что, — вмешался прокурор, — пусть посидит. Может, после посиделок раскается и сделает так, как надо.
— Пусть посидит. Правильно, — кивнул Холодов.
Майор подошёл к Игорю и двумя руками сорвал с него сержантские погоны. Потом крикнул:
— Конвой!
Из-за двери вышел Лёха.
— В камеру его. Пусть там поговорят с ним.
— Есть! Встать! — крикнул он Игорю. — Руки за спину!
Игорь беспрекословно подчинился. Они вышли. По пути в камеру Лёха тихо произнёс:
— Зря ты так, Игорёк. Зря…
Как только он стал открывать ключом засов двери, то шепнул ему:
— Будь осторожен.
Игорь вошёл в камеру, где впереди стояли пятеро арестованных. Трое — качки с тяжёлым, цепким взглядом, один — сухой, жилистый, с бегающими глазами, и пятый — самый старший, с сединой в волосах и шрамом через всю щёку. В нём сразу угадывался тот, кто здесь за главного.
— Оба-на… Гляньте-ка… Легавый, — протянул авторитет, прищурившись. — Ну чё, легавый? Покумекаем? Или как?
Игорь стоял, не шевелясь, и вглядывался в лица арестованных. Тишина давила, но он не собирался показывать слабость.
— Говорить не желаешь? А зря, — авторитет сделал шаг вперёд. — А вот мы с тобой как раз хотели поговорить. Но сначала — правила.
— Какие правила? — спокойно спросил Игорь, стараясь не выдать напряжение, стягивающее мышцы, как тугую пружину.
— Не… Вы слышали? Он ещё спрашивает… — раздался хриплый смех.
Авторитет достал кинжал — лезвие блеснуло в тусклом свете лампочки. Он медленно приближался, словно наслаждаясь страхом, которого так и не увидел в глазах Игоря.
— Быстро к параше! И на колени! Ну?! — голос его стал низким, угрожающим.
Игорь не двинулся с места. Он быстро оценивал обстановку: двое качков по бокам, жилистый где-то сзади, старший — впереди. Шансов мало, но сдаваться он не собирался.
— Ну? — повторил авторитет, делая ещё шаг.
Двое качков схватили Игоря за руки и с силой потащили к туалетному углу. Он попытался вырваться, но хватка была железной. Авторитет подошёл вплотную, приставил лезвие к горлу и с силой ударил Игоря ладонью по спине:
— На колени, падаль легавая! Сейчас ты ответишь за наших людей: за "Жана", за Гасана, за "Боцмана"...
Игорь стиснул зубы. Он знал, что если опустится сейчас — всё кончено. В голове пронеслось: «Не поддаваться. Ни в коем случае».
Он резко дёрнул правой рукой, высвобождая её из хватки одного из качков. Тот не ожидал такого рывка и на секунду ослабил захват. Игорь, не теряя ни секунды, ударил локтем в солнечное сплетение второго, который держал его слева. Тот охнул и отшатнулся, хватаясь за живот.
Авторитет, не успев отреагировать, получил резкий удар в челюсть. Кинжал звякнул о бетонный пол. Игорь рванулся вперёд, подхватил нож и развернулся лицом к противникам.
Качки, оправившись от неожиданности, бросились на него одновременно. Игорь отступил к стене, чтобы не оказаться в окружении. Первый нападавший замахнулся кулаком — Игорь пригнулся, и удар пришёлся в стену. Не теряя момента, он ударил противника ребром ладони в горло. Тот захрипел и осел на пол.
Второй качок бросился сбоку. Игорь развернулся, выставил вперёд руку с ножом, и лезвие оцарапало нападающему плечо. Тот взвыл от боли и отступил, зажимая рану.
Жилистый, до этого остававшийся в стороне, схватил со стола обломок стула и замахнулся. Игорь пригнулся — кусок дерева просвистел над головой и врезался в стену, разлетевшись в щепки. Ответный удар ногой в колено заставил жилистого согнуться пополам.
Авторитет, подняв с пола какой-то металлический предмет, бросился на Игоря сзади. Тот, почувствовав движение, резко развернулся и встретил его ударом кулака в висок. Авторитет рухнул на пол, не успев замахнуться.
Последний из противников, самый старший, стоял в стороне, наблюдая за схваткой. Он не спешил вмешиваться, оценивая ситуацию.
Игорь тяжело дышал, сжимая в руке кинжал. Его рубашка была порвана, на лице виднелись ссадины, но взгляд оставался твёрдым.
— Кто следующий? — хрипло произнёс он, переводя взгляд с одного на другого.
Старший медленно поднял руки в жесте примирения.
— Ладно, ладно… Успокойся. Вижу, ты не из робких. Не будем ссориться.
Игорь опустил руку с ножом, но не выпустил его. Он понимал, что это лишь передышка.
— Вот так-то лучше, — продолжил старший. — Мы тут все свои. И не любим, когда к нам свысока относятся. Но если ты по-человечески, то и мы по-человечески.
Игорь молча кивнул. Он не верил ни единому слову, но понимал, что сейчас главное — сохранить лицо и не дать себя сломать.
— Нож-то опусти, — мягко сказал старший. — Незачем нам друг друга резать. Мы же не звери какие.
Игорь ещё секунду помедлил, затем медленно положил кинжал на стол.
— Вот и славно, — старший кивнул. — Садись. Поговорим по-хорошему. Ты ведь не просто так сюда попал, верно? Расскажи, в чём дело. Может, поможем чем…
Игорь сел на край нары, не сводя глаз со своих противников. Он знал, что любое неосторожное слово может обернуться новой атакой.
— Я не ищу помощи, — твёрдо произнёс он. — И не ищу врагов. Просто хочу, чтобы вы не лезли ко мне.
Старший усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то вроде уважения.
— Понял. Будем считать, что разобрались. Но учти: здесь свои законы. И если будешь их нарушать — пеняй на себя.
Игорь кивнул. Он понимал: это только начало. Но сейчас он выиграл первый раунд.
Но второго раунда ждать не пришлось. Вошёл конвоир и спросил:
— Что за шум был? Кто драку устроил?
— Он! — тут же ткнули пальцем в Игоря.
Лёха подошёл к нему, коротко взглянул в глаза — в этом взгляде читалось и предостережение, и едва уловимое сочувствие, — и стал выводить из камеры. Следом Игорю сыпались угрозы:
— Мы тебя из‑под земли достанем, падаль легавая! Ты труп!
Лёха резко обернулся к решётке:
— Всё, хватит! Ещё слово — и сутки карцера получите. Всем ясно?
Сокамерники затихли, но в их взглядах по‑прежнему горела злоба.
Конвоир закрыл дверь и повёл Игоря по узкому коридору, где пахло сыростью и хлоркой. Шаги гулко отдавались от стен, а тусклые лампы мигали, словно вот‑вот перегорят.
— Лучше тут посиди, — сказал Лёха, открывая дверь в другую камеру. — Эта поменьше, зато спокойнее.
Игорь молча переступил порог. Камера оказалась крошечной — едва хватало места для узкой койки и маленького столика у зарешёченного окошка. Свет едва пробивался сквозь грязное стекло, оставляя углы в полумраке.
— Спасибо, Лёш, — тихо произнёс Игорь, оборачиваясь к нему.
— Не за что, — Лёха на секунду задержал взгляд. — Только не лезь на рожон. Эти ребята не шутят. Ты им теперь как кость в горле.
— Да уж понял, — Игорь подошёл к койке и осторожно присел на край. Матрас был тонким, жёстким, с комками ваты, проступающими сквозь ткань.
— Я постараюсь, чтобы тебя тут не трогали, — продолжил Лёха. — Но ты сам знаешь… у меня не так уж много власти. Если они решат…
— Понимаю, — перебил его Игорь. — Не переживай. Я разберусь.
Лёха покачал головой, будто хотел сказать что‑то ещё, но сдержался.
— Ладно. Еду тебе принесут позже. Если что — стучи в дверь. Я буду неподалёку.
Он закрыл за собой дверь, провернул ключ в замке, и в камере воцарилась тишина. Игорь поднялся, подошёл к окну и попытался разглядеть хоть что‑то сквозь мутное стекло. За окном виднелся узкий участок двора, огороженный высоким забором с колючей проволокой наверху. Где‑то вдали прокричала ворона, и этот резкий звук словно вернул его к реальности.
Он отошёл от окна, провёл рукой по лицу, ощущая саднящую ссадину на скуле. В голове проносились обрывки мыслей: «Что дальше? Как выкрутиться? Кто ещё в этом замешан? Мишка… неужели и правда предал? А Ксюха… где она сейчас? За что она так со мной?»
Игорь сел на койку, опустил голову и на секунду закрыл глаза. Тело ныло после стычки, но боль была терпимой — он привык к ней ещё в Афгане. Главное — не дать себе сломаться. Не дать им почувствовать слабость.
Прошло около часа. Наконец, в коридоре снова послышались шаги. Дверь открылась, и вошёл тот же конвоир с миской похлёбки и кружкой воды. Он молча поставил еду на стол и уже собирался выйти, но Игорь остановил его:
— Лёш… скажи, а когда следователь? Когда допрос?
Лёха помедлил, словно взвешивая, стоит ли отвечать.
— Не знаю, — наконец произнёс он. — Холодов сейчас занят. Может, завтра. А может, через неделю. Тут как повезёт.
— Понятно, — Игорь кивнул, хотя внутри всё сжалось от досады. Ожидание всегда было самым мучительным.
— Ешь, — коротко бросил Лёха и вышел, заперев дверь.
Игорь подошёл к столу. Похлёбка выглядела неаппетитно — мутная жижа с кусочками картошки и чего‑то ещё. Но голод брал своё. Он взял ложку и начал есть, стараясь не думать о вкусе.
Пока он ел, в голове постепенно складывался план. «Нужно понять, кто за всем этим стоит. Не только эти пятеро в камере. За ними кто‑то ещё. Кто‑то повыше. И Мишка… если он действительно видел меня, значит, следил. Но зачем? И кто его попросил? Блин... Чего это я... Он же на Жука работал... За доллары продался, гад.»
Он доел, отставил миску и подошёл к окну. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Где‑то там, за этим забором, продолжалась жизнь. Жизнь, в которой были люди, нуждающиеся в защите. И он по‑прежнему был на их стороне.
«Не сломаюсь, — твёрдо подумал Игорь. — Что бы ни случилось, я не сдамся. Они не победят».
Он вернулся к койке, лёг, подложив руку под голову, и уставился в потолок. В полумраке камеры тени плясали от мигающей лампы, создавая причудливые узоры. Но он не замечал их. Его мысли были далеко — там, где справедливость ещё имела значение.
Прошёл месяц с небольшим. Наступило лето. За это время Игорь так и оставался в одиночной камере. Никого к нему не подсаживали. Да и Холодов почему-то не вызывал на допрос. Хотя Лёха один раз ему передал свитер и носки. Сказал, что от мамы.
Игорь просил свидания с мамой. Но Лёха сказал, что не положено. И так он хоть немного что-то делает для него.
Один раз Лёха передал ему записку от мамы. Мария Ивановна писала, что, как только узнала, что Игорь в тюрьме, сразу приехала. Его бывшее начальство не даёт свидания с сыном. Мама писала, что очень волнуется, что с сердцем проблемы. Она не переживёт, если Игоря посадят. Она будет молиться за него.
Игорь перечитывал эти строки снова и снова, стараясь уловить между строк то, что мать не решилась написать. Он представлял её — маленькую, хрупкую, с дрожащими руками, сжимающими край фартука, как бывало в детстве, когда он возвращался домой с разбитыми коленями. «Прости, мам», — шептал он, пряча записку у сердца.
Через несколько дней к Игорю перестал приходить Лёха. Это стало подозрительным. Он постоянно спрашивал у конвоиров про Лёху, пока один не ответил ему, неохотно, сквозь зубы:
— Поплатился твой Лёха за свою честность. Теперь с бумажками сидит. Отстранили.
И тут Игорь понял, что теперь он остался абсолютно один.
Он опустился на койку, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Одиночество накрыло его тяжёлой, давящей волной — не той тишиной, к которой он привык за эти недели, а глухой, безысходной пустотой. Ни поддержки, ни весточки извне. Только стены, да мигающая лампа, да собственные мысли, которые теперь казались громче любого крика.
«Честность… — горько усмехнулся он про себя. — Вот она, цена честности в этом мире».
Он подошёл к окну. За мутным стеклом виднелся кусочек неба — ярко-голубого, летнего, беззаботного. Где-то там, за этими стенами, люди жили своей жизнью, смеялись, любили, строили планы. А здесь время словно застыло, превратившись в тягучую, вязкую массу.
Игорь сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла. «Нет. Я не сдамся. Не ради себя — ради мамы. Она не переживёт. Значит, я должен выстоять. Найти выход».
Он начал ходить по камере — семь шагов туда, семь обратно. Мозг работал лихорадочно, перебирал варианты. «Почему не допрашивают? Чего ждут? Хотят сломить морально? Или готовят что-то посерьёзнее?»
В голове всплыли слова Лёхи о том, что Холодов с кем-то часто встречается. И тот мужчина из прокуратуры… «Они боятся. Боятся, что я расскажу правду. Поэтому держат меня здесь, в тишине, надеясь, что я сдамся, подпишу что угодно…»
Он резко остановился у стены и начал царапать ногтем новую надпись поверх старых дат: «Не сломаюсь». Буквы выходили неровными, но чёткими.
Вечером, когда в коридоре стало тихо, он сел на койку и достал из-под матраса записку. Снова перечитал. «Она будет молиться за меня». Он закрыл глаза, и на секунду ему показалось, что он чувствует запах лаванды от маминого свитера, который лежал рядом.
«Я выберусь, мам. Слышишь? Выберусь. И тогда мы посмотрим, кто прав, а кто виноват».
На следующее утро дверь камеры открылась. На пороге стоял не конвоир, а сам майор Холодов. Он вошёл, окинул камеру брезгливым взглядом, потом посмотрел на Игоря.
— Ну что, посидел? Подумал? — голос его звучал нарочито спокойно, но в глазах читалась настороженность.
Игорь медленно поднялся, выпрямился во весь рост. Он смотрел на майора твёрдо, без тени страха.
— Думал, — коротко ответил он.
— Вот и отлично, — Холодов чуть наклонил голову. — Значит, готов сотрудничать? Признаёшь вину, рассказываешь, где спрятал остальное… ну, ты понимаешь. И мы, так и быть, учтём твоё раскаяние. Срок скостим. Может, даже перевод в колонию-поселение организуем.
Игорь усмехнулся. Эта усмешка вышла горькой, но в ней было что-то такое, отчего Холодов невольно отступил на полшага.
— «Раскаяние»… — медленно произнёс Игорь. — А может, лучше расскажете, как вы с «Жуком» делили район? Как прикрывали его дела? Я ведь многое знаю, майор. И молчать не собираюсь.
Лицо Холодова побагровело. Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки, но тут же взял себя в руки.
— Ты… ты не понимаешь, с кем связываешься, — прошипел он. — Ты уже проиграл. Ты никто.
— Может, и никто, — спокойно ответил Игорь. — Но я не продаюсь. И не сломаюсь. Можете держать меня здесь хоть год. Всё равно правда выйдет наружу.
Холодов смерил его долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё: злость, страх, бессильная ярость. Он резко повернулся и направился к двери.
— Посмотрим, — бросил он через плечо. — Посмотрим, сколько тебя хватит.
Дверь захлопнулась.
На следующий день Игоря уже повели в кабинет к Холодову.
— Слушай, Ракитин, — начал майор, сложив пальцы в замок и пристально глядя на арестованного, — хочешь свидание с мамой?
— А кто не хочет? — сдержанно ответил Игорь, стараясь не выдать вспыхнувшей в груди острой тоски.
— Это хорошо. Но ещё лучше будет, если ты сделаешь кое‑что… — Холодов сделал многозначительную паузу, словно смакуя момент.
Игорь напрягся. Он прекрасно понимал: майор не из тех, кто делает подарки просто так. Эта показная жалость — лишь дешёвый трюк, очередная ловушка.
— Ты сейчас пишешь признание. Раскаиваешься в содеянном. И тогда я организую тебе свидание с мамой, — уверенно произнёс Холодов.
— А в чём, по‑твоему, я должен раскаяться? — Игорь посмотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
— В превышении должностных полномочий. Да и ты сам знаешь, в чём ещё. Сделаешь — не только с мамой будешь видеться. Мы и срок скостим. Может, в колонию‑поселение попадёшь. Там получше, чем в лагере строгого режима, — майор чуть наклонился вперёд, словно предлагая спасительный выход.
Игорь сглотнул. Мысль о маме, о её хрупком здоровье, о том, как она ждёт и молится, больно кольнула сердце. «Ради свидания соглашаться на твои уговоры?.. Нет. Это будет предательством всего, за что я боролся», — пронеслось у него в голове.
— Нет, — твёрдо произнёс он.
— Что?! — Холодов резко выпрямился, его лицо побагровело от злости.
— Нет, — повторил Игорь, ещё более уверенно.
— Ты… Ты маму пожалей! У неё с сердцем проблемы. А ты сам же хочешь её в первую очередь погубить, — в голосе майора зазвучали фальшивые нотки сочувствия, которые только усиливали отвращение Игоря.
— А как бы твоя мама посмотрела на то, что её сын, который вроде бы призван охранять порядок, стал шестёркой у бандитов? — Игорь не сдержался, слова вырвались сами собой. — Жируешь на их деньги, пока люди каждую копейку считают. Как ты всех подмял под себя. Как Лёху убрал…
Холодов с грохотом стукнул кулаком по столу:
— Заткнись! Ты мою маму не трожь!
Но Игорь уже не мог остановиться. Всё, что копилось в душе месяцами, прорвалось наружу:
— Ты считаешь, что раз служишь в форме, то можешь устанавливать свои порядки. Так вот знай: настоящие порядки устанавливал я. Жаль, что Андропов таких, как ты, не успел зачистить.
— А почему ты тогда бандитские деньги получал? — Холодов попытался вернуть инициативу в разговоре, его голос звучал обвиняюще.
— Я их получал для того, чтобы отдать нуждающимся, — спокойно, но твёрдо ответил Игорь. — Тем, кого эти «авторитеты» разорили. Семьям, у которых крышу сорвали, потому что те не смогли «отстегнуть». Тем, кто боится в милицию прийти, потому что знает: вы с ними заодно. Я возвращал то, что было отнято силой.
Холодов на секунду замер, словно не ожидал такого прямого ответа. Его лицо исказилось от злости, но он быстро взял себя в руки.
— Сказки рассказываешь, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, кто‑то в это поверит? У тебя в кармане героин нашли. Ты людей убивал. И ещё про справедливость толкуешь?
— Героин вы сами подкинули, — холодно ответил Игорь. — А людей убивали те, кому вы дорогу расчищали. Я лишь убирал тех, кто без суда и следствия решал, кому жить, а кому — нет.
Майор резко встал, обошёл стол и остановился напротив Игоря.
— Знаешь, Ракитин, ты слишком много болтаешь. И слишком много о себе возомнил. Робин Гуд… Ха! Ты просто дурак, который не понял, как устроен мир. Сейчас время другое. Кто сильнее — тот и прав. Кто с нами — тот живёт. Кто против — тот гниёт. Вот и выбирай.
— Я уже выбрал, — спокойно ответил Игорь. — И не передумаю.
Холодов помолчал, разглядывая его, словно пытался понять, не блефует ли он. Потом вдруг улыбнулся — холодно, без тени тепла.
— Ладно. Раз так, то посиди ещё. Подумай. Может, мозги на место встанут. А то ведь и свидание с мамой может не состояться. И вообще… мало ли что случится в камере. Там ведь народ нервный.
Игорь почувствовал, как внутри всё сжалось, но внешне остался невозмутим.
— Угрожать мне не надо. Я не боюсь. А маму мою не трогайте. Это последнее предупреждение.
Холодов рассмеялся — громко, издевательски.
— Предупреждение? Ты? Мне? Да ты в зеркале себя видел? Ты никто. Пыль под ногами. И будешь делать то, что я скажу. Или… — он сделал паузу, — или сгниешь здесь. Без суда, без следствия. Просто исчезнешь. И никто даже не спросит, куда делся бывший сержант Ракитин.
Игорь молчал. Он знал, что майор не шутит. Знал, что за этими словами стоит реальная угроза. Но отступать было некуда.
— Делайте что хотите, — наконец произнёс он. — Я не подпишу признание в том, чего не делал. И не стану вашим инструментом. Как бы ты меня, майор не уговаривал. Твоя фамилия, кстати, говорит за тебя. Ты холодный, майор...
Холодов ещё секунду смотрел на него, потом резко развернулся и подошёл к окну.
— Вон! Заберите его, — бросил он вошедшему конвоиру. — Пусть посидит. Подумает. Время у нас есть.
Конвоир дёрнул Игоря за рукав:
— Встать! Руки за спину!
Игорь поднялся, бросил последний взгляд на майора. Тот стоял у окна, спиной к нему, и, казалось, уже забыл о его существовании.