26
Маслов влетел в кабинет, даже не постучав.
— Глеб! Я пробил Колбину по всем базам! Слушай сюда.
— Ну? — Ковалёв оторвался от бумаг.
— Елена Петровна Колбина. Тридцать пять лет. Никогда не была замужем. Детей нет! Работала официанткой в кафе на Ленина, через дорогу от «КировСнаба». Уволилась год назад. Всё. После этого — как сквозь землю провалилась. Живёт с матерью. Соседи говорят — тихая, неприметная. Но мы же знаем этих тихих...
— Машина?
— Нет машины! Вообще никогда не было! — Маслов рассмеялся нервно. — Но права есть, представляешь? Десять лет назад получила. И сидела на них десять лет, как на жопе, ровно!
Ковалёв присвистнул.
— Десять лет не садилась за руль — и вдруг попёрла в Нижний? Как её гаишники не тормознули? Она же, блин, опаснее пьяного ежа!
— Адреналин, Глеб! — Маслов развёл руками. — И да, она в психушке лежала. Так что водить ей так-то запрещено.
— Телефон?
— А вот тут — держись! В день нападения — бац! — телефон засветился в Нижнем, как раз рядом с нашим торговым центром. А утречком, слышишь? Утром он уже на Юрьянском повороте маякнул.
— Где она?
— Дома — пусто. Соседи видели: выходила с сумкой вечером. Матери ляпнула, мол, к тётке в Юрью еду. Мы камеры подняли. Она на автовокзале села на сто тридцать восьмой.
— На какой?!
— На 138-й! В сторону Юрьи! — зевнул Маслов. — С утра гоняюсь за ней, не выспался ни черта.
— Звони гайцам! Перекрываем трассу!
— Понял!
***
За окном неслись берёзы, сосны, какие-то убогие деревеньки. Лена пыталась прижаться лбом к стеклу, но дорога была такая, что впору было получить сотрясение. В руках — старая спортивная сумка. Внутри — смена белья, паспорт, три тысячи и бутылка воды.
Она осмотрелась. Рядом сидел мужик, уткнувшийся в телефон.
Впереди ныл мелкий рядом с мамашей. Сразу набежала тоска.
«Эта тварь родила ему сына. Думала, привяжет его ребёнком к себе. Разве это любовь? Теперь он поймёт, кто его любит по-настоящему!»
Она закусила губу, сдерживая злость.
«Сколько же я ждала. Он связался с Маринкиной сестрой — пришлось помочь дуре в петлю залезть, она так упиралась… Эти тупицы-полицейские списали всё на самоубийство. А Катька — психушка по ней плакала. Потом были шлюхи, одна за другой. И тут он к моей однокласснице Ольге подкатил! Но она, дура, долго не продержалась. И потом эта Карина... И он в неё влюбился! Как он мог?! Как он мог предать то, что было между нами?!»
Она перевела дыхание, закрыла глаза.
«Он смотрел на неё почти так же, как когда-то смотрел на меня. Она просто шлюха, которая подвернулась! Но я стёрла её лицо. Теперь он будет смотреть только на меня. Только на меня».
Автобус качнуло. Лена открыла глаза, улыбнулась собственному отражению в стекле.
«Помнишь, Артём? — зашептала она. — Ты сказал: «У вас красивая улыбка». Я запомнила этот день, каждую секунду! Ты сидел с Денисом. Заказал бизнес-ланч. Я подала счёт. Ты поднял глаза. Всего на секунду. Но я поняла — это судьба. Это был знак! Мы должны быть вместе. А потом ты перестал приходить... Я ждала тебя. А ты выбрал ЕЁ!»
Воспоминание ударило наотмашь.
Тот день в кафе. Посетитель сел за его столик. Нагрубил. Она не помнила, что кричала. Помнила только как красная пелена встала перед глазами. И потом — больница.
«Я вышла оттуда через полгода. Но я не забыла тебя. Я просто научилась ждать».
Автобус остановился. Лена дёрнулась, глянула в окно.
***
Ковалёв сидел в патрульной машине, когда рация взорвалась криком:
— ВНИМАНИЕ ВСЕМ ПОСТАМ! Автобус 138, остановка «Поворот на Юрью»! Пассажирка сошла! Женщина, тридцать пять, худая, в руках спортивная сумка! Направляется в сторону леса!
— Твою мать! — Ковалёв вдавил педаль газа в пол. — Маслов, за ней! Живо!
Он вылетел из машины, пробежал по тропе. Через три минуты увидел её — тёмная куртка, худая удаляющаяся фигура. Она ускорила шаг.
— Елена Петровна! Стоять! Полиция!
Она обернулась. В глазах — злость. Чистая, лютая злоба.
— Не подходи, мент! — заорала она и сунула руку в сумку.
Ковалёв выхватил пистолет.
— Брось сумку! Медленно! Руки вверх! Я сказал — руки вверх!
Она замерла. На секунду ему показалось — сейчас кинется. Но плечи обвисли. Сумка упала на землю.
— Вы не понимаете... — прошептала она. — Я люблю его. Я имею право любить.
— Это решит суд, — Ковалёв шагнул вперёд, защёлкивая наручники с металлическим лязгом. — Елена Петровна Колбина, вы задержаны по подозрению в нападении на Волкову Карину Сергеевну. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.
Она не сопротивлялась. Только смотрела пустыми глазами и шептала, как заведённая:
— Он мой. Он всегда был моим. Я стёрла ей лицо чтобы он понял. Чтобы он, наконец, понял, как я его люблю!
***
Лена сидела за столом, скованная. Подозрительно спокойная. Ковалёв вошёл с папкой, сел напротив, включил диктофон.
— Елена Петровна, вы понимаете, в чём вас обвиняют?
— В нападении.
— Вы признаёте свою вину?
Она подняла глаза.
— Я защищала свою любовь.
Ковалёв вздохнул, потёр переносицу.
— Рассказывайте как вы познакомились с Соболевым. С самого начала.
Она помолчала. Потом заговорила — медленно, будто вспоминала сон, который видела тысячу раз.
— Я работала в кафе когда он пришёл.
— Артём Соболев?
— Да! — выкрикнула она, и Ковалёв невольно дёрнулся. — Он сел за столик у окна. Заказал обед. Я подала — и он посмотрел на меня. Сказал: «У вас красивая улыбка». Всего несколько слов! Но я поняла! Это был знак!
— Знак чего?
— Что мы созданы друг для друга! — она подалась вперёд, насколько позволяли наручники. — Он приходил ещё. Мы разговаривали. Он говорил, что у меня красивые глаза. Один раз он пригласил меня в кино!
— Вы согласились?
— Да... — она улыбнулась, и от этой улыбки Ковалёву стало не по себе. — Он был такой нежный. Такой внимательный. Я думала — вот оно. Вот оно!
— А потом?
Лицо её исказилось.
— А потом он перестал приходить! — закричала она. — Я звонила — он сказал, чтобы больше не звонила! Писала — не отвечал! Я ждала его у офиса — а он выходил с другими! С Аллой, с Катей... — она перешла на шёпот, почти шипение. — Я видела, он их не любит. Он их использует. Но с Кариной... — голос её сорвался в истерику. — На Карину он смотрел по-другому. Почти так же, как на меня!
— Вы пытались с ним поговорить?
— Да! Я подошла к нему на парковке. Сказала, что люблю его. Что мы должны быть вместе. А он сказал, что между нами ничего не было! Что я всё придумала! Что он был просто вежлив! — она расхохоталась — дико, надрывно. — Вежлив! Он говорил мне комплименты, водил в кино, смотрел в глаза — и называет это вежливостью?!
Ковалёв молчал, записывая.
— После этого у меня случился срыв. Я набросилась на посетителя, который посмел сесть за его столик. Я попросила пересесть — он послал меня. Очнулась в больнице. Диагноз — «бредовое расстройство, эротомания». — Она выплюнула это слово, как ругательство.
— Что было дальше?
— Я ждала, когда он наиграется с этой! Потом она исчезла, а он изменился. А потом я узнала, что он переехал в Нижний. Это даже хорошо — новый город, новая жизнь. Я хотела встретиться... И узнала, что эта сука родила ему!
— Вы с ним встретились?
— Нет! — она замотала головой. — Я видела, как он смотрит на неё. Как смотрит на сына. Я тоже могу родить ему сына! Хоть двоих! Я бы всё для него сделала! Но он смотрел только на неё!
Ковалёв откинулся на спинку стула.
— Елена Петровна, вы понимаете, что искалечили женщину? Что она, возможно, никогда не будет выглядеть как прежде?
Лена пожала плечами.
— Она украла мою любовь. Я забрала её лицо. — Она улыбнулась. — Это справедливо.
Ковалёв выключил диктофон.
— Вам нужен психиатр.
— Мне нужен Артём, — отчеканила она. — Только он.
***
Ковалёв вышел, захлопнув дверь. Маслов ждал, прислонившись к стене.
— Ну?
— Классическая эротомания, — Ковалёв провёл рукой по лицу, вытирая пот. — Она реально верит, что он её любит. Что они созданы друг для друга. Что Карина — препятствие, которое нужно вырвать с корнем. Это болезнь.
— И что?
— Отправим на экспертизу. А там — либо лечение, либо суд. — Он усмехнулся. — Диагноз — любовь. Хреновая такая любовь, Маслов.
***
Артём сидел в машине. Телефон завибрировал: Ковалёв.
— Артём Сергеевич, можете приехать. Нужно поговорить. И да... Карине Сергеевне и вам больше ничего не угрожает. Подозреваемая задержана и даёт показания.
Артём выдохнул. В груди отпустило, но ненадолго.
— Буду через час.
***
Ковалёв курил, прислонившись к капоту. Увидев Артёма, кивнул.
— Она призналась. Это не месть, Артём, она больна. Эротомания — слышали такое? Бредовое расстройство. Она уверена, что вы её любите. Что вы были вместе. Что Карина — соперница, которую нужно уничтожить.
Он снова затянулся.
Артём закрыл глаза. Воспоминание всплыло само: «Я знаю, ты чувствуешь то же самое, Артём. Просто признай, что мы пара...»
— Что теперь будет?
— Экспертиза. Потом — либо принудительное лечение, если признают невменяемой. Либо суд. — Ковалёв затянулся. — Думаю, лечение. Она просто не видит границ.
— Ясно. — Артём повертел ключи в руке. — Спасибо, Глеб.
— Не за что. Береги семью.
— Конечно.
Ковалёв ушёл. Артём подъехал к больнице, глянул на окна.
«Ничего, — подумал он. — Ничего, родная. Выпишешься — и мы сразу в Израиль. Твоё лицо будет как прежде. Мы всё начнём заново. — Он кивнул своим мыслям. — И ты больше от меня не сбежишь. Слышишь? Никуда. Я тебя теперь никому не отдам».