«Бабушка, а почему ты никогда не улыбаешься на фотографиях?»
Нина держала старый альбом в руках и смотрела на внучку так, словно та сказала что-то совершенно бессмысленное. Как это — не улыбается? Она всегда улыбается. Или... нет?
Аришка — семь лет, пышные косы, вечно развязанные шнурки — листала страницы без всякого разрешения, и это уже само по себе могло бы вывести Нину из себя. Но вопрос застрял где-то между ребром и сердцем, и она не нашлась, что ответить.
Потом Аришка ушла пить чай, альбом остался лежать на диване, и Нина долго смотрела на фотографии. На каждой она была с прямой спиной и сжатыми губами. Серьёзная. Непреклонная. Даже на свадьбе сына — та же складка у рта, тот же взгляд человека, который всё решил заранее и не намерен отступать.
Когда это началось? Она не знала.
Нина жила одна уже почти шесть лет — с тех пор, как умер Валерий, её муж. Сын Павел с семьёй жил в соседнем районе, приезжал на выходных, иногда оставлял Аришку на несколько дней. Жизнь была правильная, упорядоченная, и именно это почему-то всё больше давило на Нину — не горе и не одиночество, а именно эта её собственная правильность, от которой некуда было деться.
Была ещё дочь. Светлана.
Нина не думала о ней часто — это было всё равно что думать о занозе, которую уже не вытащить. Занозу лучше не трогать. Так и живёт.
Они не разговаривали три года.
Поссорились из-за глупости — хотя Нина никогда не назвала бы это вслух глупостью. Светлана тогда ушла с хорошей работы — ушла сама, по собственному желанию, в никуда. Сказала, что хочет открыть что-то своё, небольшое, что-то, связанное с цветами. Нина высказалась прямо, как умела: в сорок лет начинать с нуля — это не смелость, это легкомыслие. Что будет, если не выйдет? Кто поможет, если всё пойдёт не так? Светлана слушала, слушала — а потом встала, надела пальто и сказала спокойно, без крика: «Мама, ты всю жизнь боишься. Это твоё право. Но я жить в твоём страхе не буду».
И ушла.
Нина ждала, что позвонит на следующий день. Потом — через неделю. Потом перестала ждать, потому что ждать было унизительно. Она же ничего плохого не сделала — просто сказала правду. А правда, как известно, глаза колет.
Павел иногда упоминал сестру вскользь. Нина обрывала разговор. Он не настаивал — умный мальчик, всегда умел чувствовать, когда лучше помолчать.
А Аришка не умела. Аришка вообще не умела молчать.
В тот же вечер, уже перед сном, она снова вытащила альбом — Нина даже не убрала его с дивана — и нашла фотографию, которую Нина видела тысячу раз, но почему-то сейчас она кольнула иначе. Светлана, лет двенадцать, стоит на даче, смеётся — откинула голову назад, волосы разлетелись, глаза зажмурены от смеха. А рядом — Нина. С той самой складкой у рта.
— Это тётя Света? — спросила Аришка.
— Да.
— Она красивая. А почему она к нам не приходит?
Нина забрала альбом и убрала на полку.
— Спать пора.
Но сама не спала до двух ночи. Лежала, смотрела в потолок. В голове крутилось одно и то же: «Ты всю жизнь боишься». Нина злилась на эту фразу, потому что в ней было что-то такое, от чего не отмахнуться. Не потому что правда — нет, Нина себя трусихой не считала, — а потому что Светлана сказала это без злости. Просто констатировала факт. Как диагноз.
Утром Аришка за завтраком сообщила, что хочет стать флористом.
— Это с цветами который, — уточнила она, на всякий случай. — Папа говорит, что это несерьёзно. А тётя Света говорит, что очень даже серьёзно. Она мне букет подарила на день рождения, сама делала, красивый такой, с розовыми цветами и ещё с травкой зелёной...
Нина опустила чашку.
— Ты виделась с тётей Светой?
Аришка смотрела прямо, без испуга — дети врать не умеют, это у них ещё впереди.
— Папа иногда берёт меня к ней. Но ты не спрашивала, вот я и не говорила.
Нина долго молчала. Аришка доела кашу, слезла со стула и пошла смотреть мультики, как будто ничего особенного не произошло. А Нина сидела за столом с пустой чашкой и думала, что Павел, оказывается, умеет не только молчать. Умеет ещё и действовать за её спиной. И Аришка у дочери была. И Светлана дарила ей букеты.
Что-то в этом задело её — и не обида, как она сначала подумала, а что-то другое, похожее на стыд. Тихий, неудобный. Дочь общается с внучкой, а она, Нина, не знает об этом ничего. Три года — и вот так.
Она позвонила Павлу в обед.
— Мама, — сказал он осторожно, после паузы.
— Ты давно к ней ездишь?
— Мама...
— Ответь на вопрос.
— Около двух лет.
Нина прикрыла глаза. Значит, год прошёл после ссоры — и Павел уже ездил. Тихо, без объявлений, просто ездил.
— Как она?
Пауза была длинная.
— Хорошо, — сказал Павел. — Магазин работает. Небольшой, но работает. Ей нравится.
— Она сама справляется?
— Сама.
Нина положила трубку и долго смотрела в окно. За стеклом был обычный двор — лавочки, деревья, кто-то выгуливал рыжую собаку. Ничего не изменилось. Но что-то внутри стало другим — как будто сдвинулось с места, тихо и неотвратимо.
Она не позвонила дочери. Ещё не была к этому готова.
Но стала думать. По-настоящему думать — не о том, кто прав, а о том, что вообще произошло между ними. Светлана с детства была другой — не упрямой, нет, но с каким-то внутренним стержнем, который Нина никак не могла согнуть под свою волю. Нина считала, что воспитывает. Светлана, видимо, считала иначе.
Нина вспомнила, как дочь в шестнадцать лет попросила разрешения пойти на кружок рисования. Нина сказала: сначала оценки, потом кружки. Оценки были хорошие, но Нина всё равно нашла причину отказать — слишком поздно заканчивается, слишком далеко ехать. Светлана не спорила. Просто перестала просить.
А Нина решила тогда, что победила.
Теперь, сидя в тишине квартиры, она понимала — нет. Дочь просто ушла внутрь себя и стала ждать, пока вырастет. А когда выросла — ушла по-настоящему. И правильно сделала, если смотреть честно.
Только вот смотреть честно было больно.
Прошло ещё две недели. Аришку забрал Павел, квартира опустела. Нина убиралась, готовила, ходила в магазин — всё как всегда, только теперь в каждом обычном действии что-то скрипело, как половица.
В один из вечеров она достала старую записную книжку и нашла номер Светланы. Три года — номер мог смениться. Нина долго смотрела на цифры, потом набрала.
Гудки шли долго. Нина уже решила, что вот сейчас отключится, и это будет знак, что не надо, — но тут в трубке щёлкнуло.
— Алло?
Голос был Светланин. Узнаваемый, чуть хрипловатый — она с детства так говорила, особенно по вечерам.
Нина молчала секунду, которая показалась очень длинной.
— Это я, — сказала она, наконец.
Тишина.
— Я слышу, — ответила Светлана.
Нина не знала, что говорить дальше. Она готовила какие-то слова — правильные, выверенные, — но они все куда-то делись. Осталось только одно, простое и неловкое.
— Как ты?
— Нормально. Ты?
— Тоже.
Пауза была не злая — просто пустая, как комната, из которой вынесли мебель. Нина откашлялась.
— Аришка говорила, что у тебя магазин.
— Да.
— Работает?
— Работает.
— Хорошо, — сказала Нина, и сама почувствовала, насколько это слово здесь звучит недостаточно. — Это... хорошо, что работает.
Светлана молчала.
— Ты можешь приехать? — спросила Нина. Слова вышли резче, чем она хотела — всё как обычно, мягкое застревало, а жёсткое — нет. — Не сейчас. Когда сможешь. Я... Аришка скучает.
Светлана, кажется, усмехнулась — тихо, едва слышно.
— Аришка-то скучает. А ты?
Это был честный вопрос. Нина это поняла сразу. И именно поэтому было так трудно на него ответить.
— И я, — сказала она, наконец.
Светлана помолчала ещё немного.
— Я подумаю, — ответила она.
Они попрощались коротко, почти сухо. Нина положила трубку и обнаружила, что у неё трясутся руки. Немного, совсем чуть-чуть, но трясутся. Она сжала их вместе и стала смотреть в окно.
Светлана приехала через две недели. В субботу, без предупреждения — просто позвонила в дверь, и когда Нина открыла, там стояла дочь с небольшим свёртком в руках. Повзрослевшая, с новой стрижкой, в простом осеннем пальто. Смотрела настороженно — как человек, который ещё не решил, остаться или уйти.
— Это тебе, — сказала она и протянула сверток.
Нина развернула. Внутри была небольшая сухая композиция — веточки, сухоцветы, что-то тёплое и негромкое, совсем не пышное. Но красивое. По-настоящему красивое.
— Сама делала? — спросила Нина.
— Сама.
Нина кивнула. Отошла в сторону, пропуская дочь.
— Входи. Я чайник поставлю.
Они сидели на кухне и разговаривали — сначала осторожно, как ходят по льду, не зная, где тонко. Потом чуть легче. Нина спрашивала про магазин — сколько работает, где находится, есть ли помощники. Светлана отвечала без лишних подробностей, но и без закрытости. Они обе делали вид, что этих трёх лет не было. Или — нет, не так. Они обе понимали, что три года были, просто решили пока не разворачивать этот тяжёлый ящик. Сначала — чай. Сначала — привыкнуть друг к другу заново.
В какой-то момент Светлана встала налить себе ещё воды и мельком увидела на полке тот самый альбом. Взяла его в руки — Нина не остановила. Полистала молча.
— Помнишь эту дачу? — спросила Светлана, остановившись на какой-то странице.
— Помню.
— Я тогда упала с яблони и порвала платье. Ты так ругалась.
— Потому что платье было новое.
— Я знаю, — сказала Светлана, и в голосе у неё не было упрёка. Просто констатация, как тогда — только про другое.
Нина подошла и посмотрела на снимок. Дача, солнце, Светлана лет восьми с ободранным коленом и совершенно счастливым лицом. И рядом — сама Нина, ещё молодая, со сжатыми губами, явно только что закончившая выговаривать что-то важное.
— Я много чего боялась за тебя, — сказала Нина. Слова шли тяжело, но шли. — Это не всегда выходило так, как надо.
Светлана аккуратно закрыла альбом.
— Я знаю, — повторила она.
Они помолчали. Это была другая тишина — не пустая, а немного живая, как бывает после дождя, когда всё уже промокло, но воздух стал чище.
— Ты будешь на Новый год? — спросила, наконец, Нина. — Павел с Аришкой приедут. Здесь отмечали бы.
Светлана подняла глаза.
— Буду, наверное.
— Наверное — это не ответ.
— Мама.
— Хорошо. Пусть наверное.
И это было первый раз за очень долгое время, что Нина не стала настаивать.
Светлана уехала к вечеру. Нина проводила её до двери, и когда та уже стояла на лестничной площадке, вдруг сказала — негромко, почти себе под нос:
— Та композиция, что ты принесла, красивая. Я на стол поставила.
Дочь обернулась. Посмотрела на неё — секунду, не больше. Потом кивнула.
— Я ещё сделаю. Если хочешь.
— Хочу, — сказала Нина.
Дверь закрылась. Нина стояла в прихожей, и сухая композиция из веточек и сухоцветов стояла на столе, и в квартире было тихо, но не той пустой тишиной, которая давила последние три года. Немного другой. Такой, в которой что-то ещё может произойти.
Нина прошла на кухню, вымыла чашки, вытерла стол. Потом взяла телефон и написала Павлу одно слово: «Приедет».
Он ответил быстро: «Знаю».
Нина почти улыбнулась. Наверное, Аришка была бы довольна.