– Маринка, у нас Вера Павловна без дров остаётся. Пятнадцать тысяч до зимы найдём?
Игорь стоял в дверях кухни, не разулся ещё, держал в руках телефон. На экране – мать. Я мыла посуду, повернулась к нему спиной не сразу.
– Сколько у нас в этом месяце осталось до зарплаты?
– Ну, ты же бухгалтер. Ты знаешь.
Я знала. Восемь лет я это знала. Восемь лет каждый первый или второй вторник месяца – конверт Вере Павловне. Сначала по три тысячи, потом по пять. Игорь приходил с работы, говорил «маме надо», и я доставала из шкатулки. Пять тысяч в месяц. Двенадцать месяцев. Восемь лет. Четыреста восемьдесят тысяч за восемь лет – на «маме надо». Я считала, потому что я бухгалтер, и я не могу не считать.
– Игорь, у нас Кате на курсы программирования собирать. Девяносто тысяч. Она два раза уже спрашивала.
– Курсы подождут. Зима не подождёт.
Я закрыла кран. Вытерла руки. Села напротив него за стол.
– Семь с половиной могу дать. Половину. На остальное пусть Костя добавит.
– Костя без работы, ты же знаешь.
– Восемь лет без работы?
Он не ответил. Положил телефон экраном вниз. Я знала этот жест – значит, мать сейчас перезвонит, и он не хочет, чтобы я видела. Я встала, достала из шкатулки в спальне семь с половиной тысяч. Шкатулка стояла на верхней полке шифоньера, деревянная, с резной крышкой. В ней я семь лет складывала на дачный участок. По чуть-чуть, с каждой премии, с каждой подработки. Семь лет. На участок, на свой клочок земли, на тишину после работы. Игорь про шкатулку знал, но в неё не лез. Мы так договорились.
Я отдала ему семь с половиной тысяч.
– Это последнее до Нового года. Передай маме. И больше про дрова и крышу до января – не приходи.
Игорь взял деньги. Хмыкнул.
– Жёстко.
– Это не жёстко, Игорь. Это арифметика.
Он ушёл в комнату, закрыл дверь. Я слышала, как он говорит с матерью полушёпотом, как объясняет «Маринка опять не в духе». Я стояла на кухне у окна. Двор был серый, мокрый, конец октября. В голове крутилось одно: четыреста восемьдесят тысяч. На что бы я могла потратить четыреста восемьдесят тысяч за восемь лет, если бы не Вера Павловна. Дача. Кате на курсы. Зубы себе. Куртка нормальная вместо старой.
Через полчаса Игорь вышел.
– Мама обиделась.
– Я заметила.
– Завтра Костя приедет. На пару дней.
– Какой Костя?
– Брат мой.
Я повернулась к нему. Кате я в её шестнадцать лет приходилось напоминать, что у неё есть дядя – потому что виделись они раз в полтора года, на чьём-нибудь юбилее. А тут – приезжает.
– Зачем?
– Ну, переночевать. На пару дней.
Я ничего не сказала. Пошла стелить в комнате дочери на раскладном диване. Катя спала у меня в комнате в ту ночь – ей пятнадцать, ей и в нашей спальне неуютно, но что делать. Я лежала рядом с дочкой, смотрела в потолок и думала про шкатулку. Я как раз сегодня хотела добавить туда тысячу с премии. Не добавила. Завтра.
Утром на кухне сидел Костя. Худой, в трениках, обросший. Ел мою яичницу. Здравствуйте даже не сказал.
А я думала: на пару дней.
***
Костя жил у нас восемь дней.
Восемь дней он спал до двенадцати, ел из холодильника всё, что находил, не убирал за собой посуду. Игорь молча мыл за ним. Я молчала. Я приходила с работы в семь, видела этого взрослого мужика на нашем диване с пультом от телевизора в руке, и шла на кухню разогревать ужин на троих – Кате, мужу, мне. Костя ужинал отдельно, в час ночи, доедая то, что осталось.
На четвёртый день он попросил у меня денег на «маршрутку до собеседования». Я дала пятьсот рублей. Через два часа от Игоря пришло SMS: «Перевёл Косте две тысячи, он на собеседование поехал». Я открыла приложение. Списание: две тысячи. Назначение: «Брату».
На шестой день – ещё одно. «Перевёл Косте пять тысяч, ему за квартиру в Калуге заплатить». Десять минут спустя – Костя в коридоре, смеётся в телефон, обещает кому-то «бутылку коньяка по приезду».
На восьмой день – двадцать тысяч. «На собеседование в Москве, ему билеты нужны».
Я посчитала. Двадцать семь с половиной тысяч за восемь дней. Это две моих премии. Это половина того, что я не могу собрать Кате на курсы. Это четверть участка, которого у меня всё ещё нет.
Я ничего не говорила. Я ждала, пока Костя уедет.
Он уехал на девятый день, не сказав «спасибо». Унёс с собой Игоревы кроссовки – «всё равно тебе малы, бра». Игорь только плечами пожал.
Вечером я достала калькулятор. Не телефон, а старый калькулятор с большими кнопками, который мне подарили на двадцать лет работы на заводе. Я положила его на кухонный стол. Села напротив Игоря.
– Игорь. За два года Костя у тебя занимал четырнадцать раз. Я считала по SMS. Четырнадцать. Ни разу не вернул.
– Он же мне брат.
– Он мне – никто. И эти деньги – наши общие, не твои.
– Маринка, ну ты же знаешь, как у нас в семье. Мы помогаем.
– Я не помогаю. Я работаю. И когда ты переводишь моему – нашему – общему счёту чужие двадцать тысяч, ты должен меня спросить.
Он молчал. Смотрел в кружку с чаем. Я придвинула к нему калькулятор.
– Считай. Пять тысяч маме каждый месяц – это шестьдесят тысяч в год. За восемь лет – четыреста восемьдесят. Костя – за два года точно сто шестьдесят. Итого больше шестисот. На что бы пошли эти деньги, Игорь? Дача. Катины зубы. Катины курсы.
– Ты хочешь, чтобы я матери перестал давать?
– Я хочу, чтобы ты со мной советовался.
Он встал. Хлопнул дверью. Уехал куда-то на час, вернулся молча, лёг спать.
Я не легла. Я пошла в спальню, открыла шкатулку. Достала сто двадцать тысяч. Пересчитала. Положила обратно. И впервые в жизни – заперла шифоньер на ключ. Ключ убрала в свою сумочку.
Утром я сказала ему:
– Свои деньги – раздавай как хочешь. Общие – спрашивай.
Он кивнул. Не глядя на меня. И пошёл в ванную бриться. Дольше обычного.
В тот же день я заметила: у него новый парфюм. Дорогой. Я никогда такой не покупала.
А вечером на его телефоне на кухонном столе вспыхнуло уведомление. Женское имя. «Лиля». И сердечко.
***
Я не открыла его телефон сразу. Я ждала четыре дня.
Все эти четыре дня Игорь дольше задерживался на работе. Дважды – «срочно к маме, у неё давление». Один раз – «коллега попросил подбросить до Балашихи». В пятницу вечером он положил телефон на тумбочку и пошёл в душ. Я взяла его телефон. Пароль я знала – наш с ним год свадьбы.
Я открыла приложение банка. Не переписку – банк. Бухгалтер всегда лезет в банк.
За последний год – двадцать два перевода на одно имя. Лиля Серебрякова. Суммы – от трёх до пятнадцати тысяч. Я открыла калькулятор в телефоне. Сто восемьдесят тысяч за год. На чужую женщину. Сто восемьдесят тысяч, которых не оказалось в нашем общем бюджете. Сто восемьдесят тысяч, которые я бы заметила, если бы Игорь не научился переводить со своей карты, на которую сам же и переводил наши «общие» с моей зарплаты раз в две недели.
Я нашла её. В соцсети. Стилист, двадцать восемь лет. Аккаунт открытый. Я листала час. Сумка. Часы. Косметика. Поездка в Сочи в марте – Игорь как раз тогда «ездил в командировку с шефом». Букеты в её сторис, букеты, букеты. Подписи под букетами она ставила такие, от которых меня морозило – про щедрого, про того, кто «умеет в женщин».
Я закрыла телефон. Положила его обратно на тумбочку. Игорь вышел из душа, лёг рядом, обнял меня за плечо. Я не отодвинулась. Я лежала и смотрела в потолок, и считала. Сто восемьдесят тысяч на чужую. Четыреста восемьдесят матери. Минимум сто шестьдесят Косте. Восемьсот двадцать тысяч за восемь лет ушло мимо моей дочери, мимо моей дачи, мимо моих зубов.
Утром я спросила, чашку отставив:
– Кто такая Лиля Серебрякова?
Он на секунду замер. Потом – буднично, через плечо:
– Коллега. А что?
– Сто восемьдесят тысяч за год коллеге?
– Ты в моём телефоне рылась?
– Я в нашем общем счёте рылась. У меня доступ есть. Я бухгалтер, помнишь?
– Маринка, это не то, что ты думаешь.
– А что я думаю, Игорь?
Он не ответил. Допил кофе. Ушёл.
Я отпросилась с работы на полдня. Поехала в банк. Взяла выписку за год. По всем счетам – нашему общему, его личному, моему. Распечатала. Положила в красную папку, которую купила в киоске по дороге. Папка была плотная, с резинкой. В ту же папку я начала складывать скриншоты – переводы Косте, переводы Лиле, переводы «маме», подарки в её сторис с датами, которые я сверяла с банковской выпиской. Папка лежала у меня на работе в столе, под замком. Дома я о ней молчала.
Вечером пришла Катя из школы. Положила на стол распечатку – курсы программирования для подростков, очный формат, набор до пятнадцатого числа. Девяносто тысяч.
– Мам, я не прошу. Я просто говорю. Если бы.
Я посмотрела на неё. Шестнадцать лет, очки в тонкой оправе, как у меня. Косичка набок.
– Я подумаю.
– Не надо. Я понимаю.
– Катя. Я сказала – подумаю.
Она ушла к себе. Я слышала, как она закрыла дверь – тихо, без хлопка. Это было хуже, чем хлопок.
Я подумала: завтра. Завтра сниму с шкатулки на курсы. Сначала переведу Кате через карту. Потом скажу Игорю.
В ту ночь Игорь домой не пришёл. Утром написал: «У мамы заночевал, у неё давление».
А мне в семь утра позвонила Вера Павловна.
***
– Маринка, доброе утро. Игорёк сказал, вы Косте на ремонт мотоцикла дадите. Пятьдесят тысяч. Он же без транспорта не сможет работу искать.
Я слушала её голос. Бодрый, утренний, уверенный. Будто она просит соли.
– Какой мотоцикл, Вера Павловна?
– Ну, он же мне говорил, и тебе скажет. До конца недели надо. Запчасти подорожают.
Я положила трубку. Не «до свидания», ничего. Просто положила. Села на край кровати. Посмотрела на верхнюю полку шифоньера.
Встала. Открыла. Достала ключ из халата. Открыла шкатулку.
В шкатулке лежали две тысячи рублей. Одной купюрой. И записка от Игоря, на маленьком листочке в клетку, его рукой: «Маринка, верну в течение месяца. И. Срочно очень было».
Я не помню, как я села. Помню – пол был холодный, я босиком сидела на полу у шифоньера. В руках – две тысячи и записка. Семь лет. Семь лет туда складывала. Дача. Курсы. Зубы. Куртка. Семь лет.
Я не плакала. Я считала. Восемь лет матери. Год Лиле. Костя. Мотоцикл. Сейчас – ящик. Я не знаю, сколько он оттуда взял – но судя по тому, как было полно в позапрошлый раз, и судя по тому, что осталось, – он унёс примерно сто двадцать тысяч. Плюс сто восемьдесят Лиле. Плюс четыреста восемьдесят матери. Плюс Костя.
Миллион. Миллион ушёл мимо.
Я встала. Оделась. Поехала на работу. На работе достала папку, добавила в неё фото пустой шкатулки и записку. Открыла приложение банка. На нашем общем счёте оставалось двести тридцать семь тысяч. Я перевела двести тридцать семь тысяч на свой личный счёт – тот, который открыла позавчера и в который Игорь не имел доступа. Из этих денег девяносто я тут же отправила в учебный центр – Кате на курсы программирования. Реквизиты я взяла со вчерашней распечатки.
Потом я позвонила Игорю.
– Игорь. К семи будь дома. Мать привези. И брата.
– Маринка, что случилось?
– К семи. Иначе я делаю это без вас.
Он попытался спросить «что делаю», но я отключилась.
Они приехали в семь пятнадцать. Все трое. Вера Павловна – в своей кофте поверх халата, прямо из дома. Костя – в куртке, с телефоном в руке. Игорь – бледный, без парфюма, чёрные круги под глазами.
Я посадила их в большой комнате. На стол положила красную папку. Открыла. Веером, как карты, разложила скриншоты.
– Это переводы маме Игоря за восемь лет. Четыреста восемьдесят тысяч. Это переводы Косте за два года. Сто шестьдесят тысяч, четырнадцать раз. Это переводы Лиле Серебряковой за год. Сто восемьдесят тысяч. А это – фото моей шкатулки. Туда я семь лет складывала на участок. Игорь оттуда взял всё. Оставил две тысячи и записку.
Костя поднял брови. Вера Павловна посмотрела на сына.
– Игорёк, какая Лиля?
Игорь молчал. Смотрел в стол.
– Я не банкомат для твоей родни и новой пассии, – сказала я мужу и выложила скриншоты её сторис. Букеты, Сочи, часы. – Я не банкомат. И с сегодняшнего дня – я и не жена в общем кошельке.
Я положила на стол ещё один лист. Заявление в банк – закрытие совместного доступа.
– Бюджет с этой минуты раздельный. Зарплата моя – моя. Зарплата твоя – твоя. Коммуналку и Катины расходы делим пополам, перевод первого числа на этот счёт. Всё остальное – твоё дело. Маме хочешь – давай. Брату хочешь – давай. Лиле хочешь – давай. Из своих.
Игорь побелел. Это я видела впервые – как у человека белеет лицо за секунду.
– Маринка, ты не имеешь права при матери –
– Имею. Я при ней – потому что она знала. Каждый месяц брала и знала.
Вера Павловна вскочила:
– Да как ты со мной разговариваешь!
– Спокойно. Уважительно. Восемь лет вашими дровами и крышами. Конец.
Костя встал, надел куртку, ушёл, не сказав ни слова. Вера Павловна ещё минуту кричала про «неблагодарную». Я не отвечала. Я собрала папку, отнесла обратно в шкатулку – теперь уже папку, а не пачки. Прикрыла. Ключ забрала.
Когда они ушли, я села на кухне одна. На столе – пустая чашка Игоря. Я её не убрала. Я просто сидела. Руки лежали на столе. Я смотрела на свои пальцы – без маникюра, со старой обручалкой на безымянном. Кольцо было тонкое, дешёвое, шестнадцать лет на пальце. Я его не сняла. Пока.
Вечером пришла Катя.
– Мам.
– Что?
– Мне на почту пришло. Курсы. Зачислена.
– Хорошо.
Она постояла в дверях. Я не повернулась. Боялась – заплачу. Не от того, что плохо. От того, что наконец-то.
– Мам, ты в порядке?
– Да, Катюш. Иди ужинай. Котлеты на плите.
Она ушла. Я сидела ещё долго. Думала, позвонит ли Игорь. Не позвонил.
***
Прошёл месяц.
Игорь живёт у матери. В квартиру приезжает по средам – на полтора часа, к Кате. Деньги на её содержание не даёт ни рубля. Я не прошу. Через суд буду – потом, когда руки дойдут. Сейчас не до того.
Вера Павловна обзвонила всех соседок в подъезде. Версия такая: «Невестка обчистила золотого моего сына, выгнала на улицу из родной квартиры, теперь он у меня на пенсии живёт». Я хожу за хлебом и здороваюсь со всеми ровно. Кто верит – пусть верит. Соседка с пятого этажа спросила прямо. Я ответила: «Поспрашивайте у Веры Павловны, на чьей зарплате её сын восемь лет помогал ей с дровами». Больше не спрашивают.
Костя устроился на работу. Курьером. Первая работа за два года. Мне Игорь это рассказал в среду, в дверях, между «привет» и «Катя у себя?». Я не комментировала.
Лиля Серебрякова Игорю больше не пишет. Я знаю, потому что Игорь сам обронил – обронил вскользь, проверяя мою реакцию: «Эта твоя Лиля, она исчезла, как только узнала, что у меня кризис». Я не ответила. Я просто посмотрела на него поверх очков. Он отвёл глаза.
Шкатулка стоит на верхней полке шифоньера. Пустая. Я её не выбрасываю. Я туда снова складываю – теперь уже только на дачу. Двадцать восемь тысяч уже лежит. С первой зарплаты после раздельного бюджета. Я считала – за два года накоплю на участок. Если не отвлекаться. А я не буду отвлекаться. Шкатулку я больше не закрываю на ключ. Запирать не от кого.
Катя ходит на курсы. По вторникам и четвергам. Возвращается в десять. Я к её возвращению готовлю что-то горячее. Мы ужинаем вдвоём. Иногда она показывает мне код на ноутбуке. Я ничего в этом не понимаю, но смотрю и киваю. Я бухгалтер, я умею смотреть и кивать на циферки.
По ночам в спальне я сплю одна. Сначала было пусто. Теперь – просторно.
Кольцо я сняла на двадцать восьмой день. Положила в шкатулку. Рядом с первой пачкой на участок.
Перегнула я тогда – при свекрови и брате, со скриншотами, без предупреждения? Или правильно сделала?