— В моей квартире живёшь, молчи и благодари. Сожитель всё решил, забыв, что его племянница в моей однушке
– Тамара, тут такое дело. Кристинка моя в Москву едет, поживёт у нас пару недель. Пока работу не найдёт.
Я как раз доставала картошку из ящика. Подняла голову. Виктор стоял в дверях кухни с телефоном в руке, бритый затылок блестел под лампой. Сказал – и пошёл в комнату, как будто речь шла о пакете молока.
Я три года жила с этим человеком. Три года под одной крышей в моей однушке на тридцать два квадрата. Купила я её в две тысячи четырнадцатом, копила двадцать два года по три тысячи с зарплаты. Бухгалтер на пенсии по выслуге – у меня сумма получки много лет одна и та же, копейка в копейку. Эту квартиру я знаю по каждому шву на обоях.
– Витя, – я положила картошку в раковину, – а со мной кто-нибудь поговорить собирался?
– Тома, ну ты чего. Племянница же. Девчонке двадцать два, одна в чужом городе. Не на улице же ей жить.
– У неё мать в Туле есть. Галя.
– У Гали комната одна. Тесно.
У меня в однушке тридцать два квадрата. У Гали в Туле, я точно знаю, двушка – Виктор сам как-то проболтался. Но это вслух я говорить не стала. Тогда ещё не стала.
– Витя, я не против помочь. Я против того, что меня поставили перед фактом.
Он подошёл, обнял меня сзади за плечи. От него пахло табаком и тем дешёвым одеколоном, который я ему сама же и покупаю.
– Тома, ну не начинай. Две недели всего. Найдёт работу – уедет на квартиру снимать.
– Это моя квартира, Витя. Со мной так не решают.
Он отступил на шаг. Посмотрел на меня сверху вниз. У Виктора есть такая привычка – смотреть сверху вниз, даже если ты стоишь, а не сидишь. Он коренастый, на голову меня выше.
– Ну и моя тоже. Я тут живу.
– Живёшь. А оформлена на меня.
Он хмыкнул. Не ответил. Пошёл встречать Кристину – она уже звонила снизу, что подъехала на такси.
Я осталась одна на кухне. На полке над холодильником стояла синяя папка – свидетельство о праве собственности, выписка из реестра, договор. Я двадцать два года эту папку собирала, документ за документом. По три тысячи в месяц. Сначала на старую работу, потом на новую, потом подработки по вечерам – баланс малому бизнесу свести. У меня дочь росла, Лена, я её одна тянула с тридцати восьми лет, после развода. И всё равно откладывала. Каждый месяц.
Кристина зашла в квартиру с двумя огромными чемоданами и сумкой. Длинные крашеные волосы, в наушниках, телефон в руке.
– Здрасьте, – бросила она, не вынимая наушник.
И прошла мимо меня в комнату. Виктор тащил чемоданы.
Я смотрела ей в спину и думала: это моя комната. Туда я каждый вечер ложусь спать. Там моя кровать, мой шкаф, моё одеяло. Куда она сейчас всё это разложит?
Через десять минут Кристина вышла в коридор и спокойно так сказала Виктору:
– Дядь Вить, а где мне вещи положить? В шкафу всё занято.
Виктор посмотрел на меня. Я молчала.
– Тома, освободи две полки. Дочка переночует, ей не на чем спать.
«Дочка». Я двадцать два года не для «дочки» копила.
***
Прошёл месяц. Не две недели – месяц. На моих тридцати двух квадратах теперь жили трое.
Я готовила на троих. Завтрак, обед, ужин. Кристина вставала к одиннадцати, шла в ванную – а я в восемь уже на работе, я на полставки бухгалтером в маленькой фирме, мне отлучаться нельзя. Виктор уходил в семь. Получалось, что Кристина в ванной была одна с одиннадцати до часу. Час, иногда два. Мыла волосы, делала маски, что-то ещё. Я приходила в обед на двадцать минут – а в ванной мокрый пол и три моих полотенца на полу.
Я считаю. Я бухгалтер, я всегда считаю.
Месяц – это тридцать ужинов. Тридцать раз я после работы шла в магазин и покупала на троих. Курицу теперь брала не одну, а две. Молоко – не литр, а два. Хлеб – две буханки. По моим прикидкам, выходило плюс восемь тысяч в месяц только на еду. Коммуналка за этот месяц пришла семь тысяч вместо четырёх – трое в квартире, душ дважды в день у каждого, стиральная машина крутится без остановки.
Кристина не платила. Ни копейки. Ни за еду, ни за коммуналку. Работу искала вяло – я слышала, как она по телефону маме говорила: «Мам, ну я смотрю. Тут платят мало, чего я буду спину гнуть». Мать в Туле, видимо, не настаивала.
Я однажды попробовала. Положила перед Виктором на кухонный стол распечатку коммуналки.
– Витя, посмотри. Было четыре, стало семь. Ещё еда. Я не прошу с тебя – ты и так в общий котёл сбрасываешь. С Кристины надо хотя бы три тысячи в месяц. На еду.
Виктор посмотрел на бумажку. Засмеялся.
– Тома, ну ты дала. Три тысячи с девочки. Она студентка, у неё стипендия пять тысяч. Что ты считаешь по копейкам, как нищенка?
«Как нищенка». Я двадцать два года копила по три тысячи. И каждая из них была заработана. Не от папы, не от мужа, не от государства. Своими руками.
Я взяла распечатку обратно. Сложила. Убрала в синюю папку – туда, где лежало свидетельство о праве собственности. Папку поставила обратно на полку над холодильником. Виктор за этим не следил – он не знал, что там лежит.
Вечером того же дня Кристина мне сказала:
– Тёть Том, а вы куда мою косметичку убрали? Я её на тумбочке оставляла.
Я ничего не убирала. Косметичка её лежала на моём прикроватном столике, я её просто отодвинула, чтобы поставить будильник. Сдвинула, не убрала.
– Кристина, ты в моей спальне свои вещи раскладываешь. Тумбочка моя.
– Дядь Вить сказал, что можно.
Дядь Вить сказал, что можно. В моей квартире. На моей тумбочке.
Я ушла на балкон. Стояла там минут пятнадцать, смотрела на двор. Двор знакомый – двенадцать лет смотрю. Я в этой квартире двенадцать лет, до Виктора жила восемь – одна с дочерью. И мне было хорошо. Тихо было.
Когда вернулась в кухню, Виктор сидел за столом и смотрел телевизор. На столе – пустая тарелка из-под моих котлет.
– Тома, – не отрываясь от экрана, – Галка в субботу приедет. На два дня. Кристину навестит, заодно нас. Ты пельменей налепишь?
Я молча налила себе чаю. Чашка в руке была горячая, я сжала её крепче. Пальцы побелели. Я посмотрела на свои руки – они дрожали, чашка дребезжала о блюдце.
Я поставила чашку. Не ответила.
А Виктор уже смеялся над чем-то в телевизоре.
***
Галина приехала в субботу днём. Невысокая, плотная, в кофте крупной вязки. Глаза как у Виктора – серые, с прищуром.
Стол я накрыла. Пельмени, селёдка под шубой, салат оливье – как на праздник. Я не для Гали старалась, я для себя – чтобы потом не сказали, что хозяйка пожадничала.
За столом сидели вчетвером. Виктор во главе, Галя справа, Кристина слева, я с краю. На своей кухне, в своей квартире – с краю.
Сначала говорили о ерунде. Про погоду, про цены, про то, какая Москва шумная. Потом Галя посмотрела на Кристину.
– Ну как ты тут, дочь? Прижилась?
– Нормально, мам. Тёть Тома готовит вкусно.
Тёть Тома готовит. Тёть Тома моет посуду. Тёть Тома стирает, в том числе и Кристинины джинсы – потому что Кристина свою стиралку запускать «не умеет», а просить её научить я уже перестала.
Галя повернулась ко мне.
– Тамара, спасибо, что приютили. Витя говорил, у вас однушка, тесновато, но ничего, перебьёмся.
– Перебьёмся, – повторила я.
Виктор разлил по рюмкам водку. Себе, сестре, мне. Кристине – компот.
– За семью, – сказал Виктор. И посмотрел на меня.
Я подняла рюмку. Чокнулась. Выпила. Закусила хлебом.
– Тома у нас молодец, – сказал Виктор сестре. – Хозяйственная. И квартиру свою содержит, и нас всех кормит.
– Везёт тебе, Витя, – сказала Галя. – Не каждая бы согласилась.
Я молчала. Я смотрела в тарелку и считала пельмени – чтобы не сорваться.
– Тома, – Виктор положил мне руку на плечо. Рука тяжёлая, я почувствовала её вес. – Ты что хмурая? Не рада гостям?
– Рада, – сказала я.
– Что-то не видно. Ты вообще в последнее время кислая. Я Гале сейчас как раз говорил – Тома считает, что Кристинка ей мешает. По копейкам считает, как нищенка.
«Как нищенка». Второй раз за месяц. И при сестре, и при племяннице.
Я положила вилку.
– Витя.
– Что, Тома? Ну скажи. Скажи Гале, что её дочь тебе мешает в твоей огромной квартире.
В моей огромной квартире на тридцать два квадрата. Где четыре человека сейчас сидели коленками друг в друга.
И тогда Виктор сказал. Громко, для всех. Глядя на меня поверх рюмки.
– В моей квартире живёшь, молчи и благодари. Тебя на стол не садили бы – сама бы стояла с подносом. А ты ещё нос воротишь.
В моей квартире живёшь.
Я смотрела на него и не узнавала. Три года. Этот человек, у которого татуировка-якорь на левом предплечье, которого я кормила, обстирывала, лечила, когда у него спина разболелась прошлой зимой. Этот человек сказал – в его квартире. При сестре. При племяннице.
Я встала.
Не закричала. Не заплакала. Просто встала, отодвинула стул, аккуратно поставила его на место. Сказала ровно:
– Я пойду умоюсь.
И вышла из кухни.
Зашла в ванную. Закрыла дверь. Села на край ванны.
Достала телефон. Набрала дочь.
– Лена. Можно я к тебе на пару дней приеду?
– Мам, что случилось?
– Потом расскажу. Можно?
– Конечно, мам. Приезжай хоть сейчас.
Я просидела в ванной минут двадцать. Слышала, как Галя на кухне говорила что-то Виктору вполголоса, потом как Кристина включила свою колонку в комнате. Жизнь в моей квартире шла своим чередом. Без меня.
Я вышла. Прошла на кухню. Сказала, не глядя на Виктора:
– Галя, спасибо за визит. Я к дочери поеду. Срочно надо.
И пошла собирать сумку.
Виктор догнал меня в коридоре.
– Тома, ты чего. Я же пошутил.
– Я тоже пошутила, Витя. Что я тут хозяйка.
Я взяла сумку и ушла. Дверь за собой закрыла тихо.
В лифте посмотрела на свои руки. Они уже не дрожали.
Галя в воскресенье уехала. Кристина осталась. Виктор позвонил мне в воскресенье вечером.
– Тома, ну хватит дуться. Возвращайся. Извинись перед Кристинкой – обидела ребёнка, что из-за стола ушла.
Извиниться перед Кристинкой.
***
В понедельник утром я поехала на работу прямо от дочери. Из Реутова в центр – час сорок на электричке и метро. Раньше у меня было двадцать минут пешком от дома.
В обед я заехала домой. Виктор был на работе, Кристина – неизвестно где, наверное, в торговом центре. Я зашла в свою однушку и встала посреди прихожей.
В прихожей пахло чужим парфюмом. На моей вешалке висели две Кристинины куртки. На полу стояли её сапоги. В моей квартире.
Я прошла на кухню. На столе – немытая посуда за два дня. Кастрюля с моим борщом, недоеденная, стояла на плите – засохшая, заветренная сверху.
Я открыла холодильник. Пусто. Мои запасы выели за выходные подчистую.
Закрыла холодильник. Взяла с полки синюю папку.
Села за стол. Открыла. Свидетельство о праве собственности. Тамара Сергеевна, единоличный собственник. Это моя квартира. Не его. Не Кристинина. Не Галина. Моя.
Я закрыла папку. Взяла телефон. Позвонила в фирму, где работаю.
– Светлана Петровна, мне сегодня уйти надо пораньше. С двух часов. Семейные обстоятельства.
– Иди, Тома, конечно.
Я вернулась на работу. Доработала до двух. В три была дома.
Достала из сумки то, что купила утром по дороге.
Новый замок. Личинка с тремя ключами. И телефон мастера – мне его дала соседка с пятого этажа, я ей утром позвонила.
Мастер пришёл в четыре. Молодой парень, лет тридцати. Поменял замок за двадцать минут. Я заплатила ему пять тысяч и ещё тысячу сверху – попросила помочь.
Вместе с ним мы за час собрали в коридоре все вещи Виктора и Кристины. Аккуратно. Не порвав, не помяв. Куртки – в большой пакет с биркой «Виктор». Сапоги – туда же. Бельё, рубашки, носки – из шкафа в спальне, всё своё, что Виктор привёз за три года, – в три больших пакета. Туалетные принадлежности – в отдельный.
Кристинины два чемодана я просто закрыла и поставила в коридор. Косметичку – сверху, в пакет с молнией.
Мастер помог мне всё это аккуратно сложить вдоль стены в коридоре, чтобы соседи не задели. Сказал: «Удачи, тёть» – и ушёл.
Я ещё раз обошла квартиру. Своими ключами, на новый замок. Включала свет в каждой комнате, проверяла. На кухне на столе оставила синюю папку. Открытую. Сверху – свидетельство о праве собственности. На листке рядом написала ручкой:
«Виктор. Квартира моя. Ключ от старого замка можешь оставить себе на память. Вещи в коридоре. Кристину забери. Тамара».
Положила старый ключ на свидетельство. Закрыла папку.
Взяла свою сумку с вещами – ту самую, с которой ездила к Лене. Только теперь я возвращалась обратно. К дочери. Пока – к дочери.
Спустилась во двор. Дошла до остановки. Села в маршрутку до метро.
В половине седьмого начали звонить. Сначала Виктор. Один раз. Десять. Двадцать. Я не отвечала. Потом Кристина – с маминого номера, видимо, у самой денег на связь не было. Потом Галя из Тулы.
Я выключила звук. Положила телефон экраном вниз.
Лена встретила меня на станции. Привезла домой, налила чаю. Без слов. Села напротив.
– Мам, ты уверена?
– Уверена.
– А вдруг он замок выломает?
– Не выломает. Виктор не дурак. Я ему собственность на стол положила. Он поймёт.
Лена помолчала.
– Мам, а ты не торопилась? Может, надо было поговорить?
– Лена, мы три года говорили. Сегодня он сказал – в его квартире. При сестре, при племяннице. Сказал – молчи и благодари. Я молчала три года. Хватит.
Лена кивнула. Налила мне ещё чаю.
Я смотрела в чашку и думала: всё. Всё кончилось. Я сама закончила.
Было страшно. Но было и легко. Впервые за три года – легко.
***
Прошло два месяца.
Виктор тогда, в понедельник вечером, забрал вещи. Соседка с пятого этажа всё видела – рассказала мне на следующий день. Он приехал часов в восемь, увидел замок, попробовал свой ключ, потом увидел пакеты в коридоре. Понял. Кристина приехала позже, с подружкой какой-то, плакала под дверью. Соседка слышала, как Виктор ей сказал: «Хватит, поехали к Гале».
Они уехали. Куда – не знаю. Сначала, говорят, в Тулу к Галине. Потом Виктор вернулся в Москву – снял комнату где-то в Бирюлёво.
Звонил раз пятнадцать за первую неделю. Я не брала трубку. Потом писал в мессенджере. Сначала зло: «Ты что, с ума сошла? Я три года с тобой прожил». Потом мягче: «Тома, давай поговорим. Я был неправ». Потом совсем мягко: «Тома, я скучаю». Я не отвечала.
Через месяц приехал. Стоял у подъезда, ждал меня с работы. Я подошла, поздоровалась. Он сказал: «Тома, пусти. Поговорим». Я сказала: «Нет, Витя». Развернулась и пошла в подъезд. Он за мной не пошёл.
По общим знакомым ходят слухи. Виктор всем рассказывает, как я «выкинула его из дома как собаку». Что у меня «крыша поехала на старости лет». Что я «всегда была странной, а теперь совсем оголтела». Кристина в Туле рассказывает то же самое – тётка её не пустила, выгнала на улицу с чемоданом.
В моей однушке снова тихо. На тридцати двух квадратах живу я одна. На кухне на полке стоит синяя папка. На стене в коридоре – пустая вешалка, на которой больше нет двух чужих курток.
Лена приезжает по субботам. Привозит внука – ему четыре, он бегает по моим квадратам и зовёт меня «бабой Томой». Я готовлю на нас троих, и мне снова хватает одной курицы.
Я сплю спокойно. Впервые за три года – спокойно.
Иногда лежу ночью и думаю: а правильно ли я сделала? Что сменила замок, пока его не было. Что не предупредила, не дала собраться по-человечески. Что вещи в пакетах в коридоре – это унизительно. Что три года – это всё-таки три года, и я с ним их прожила.
А потом вспоминаю его лицо за столом. «В моей квартире живёшь, молчи и благодари».
И снова засыпаю.
Перегнула я с замком? Или по-другому он бы не услышал?