– Алло, бом дия. Сим, сим, поссо, – я отвернулась от Андрея и быстро дописала заказ в блокнот.
Клиент из Порту хотел перевод контракта к понедельнику. Я двенадцать лет работаю с этим языком, и срочные заказы – мой хлеб. Половина квартплаты матери идёт оттуда. И половина её лекарств – тоже.
Андрей сидел на кухне, листал ленту, не поднимая головы. Он за два года ни разу не спросил, с кем я говорю и что говорю.
– Опять твой английский, – бросил он, не глядя. – Лариска у меня переводчица. Всё переведёт и всё поймёт. Кофе свари, а?
Я молча включила турку. Поправляю его уже неделю про себя и не поправляю вслух. Сначала это казалось мелочью. А потом я заметила, что мне так удобнее. Когда человек не знает, чего ты на самом деле умеешь, он расслабляется. И говорит при тебе лишнее.
Я подошла к зеркалу в коридоре. Поправила жемчужные серьги отца – две, на тонких золотых дужках, с маленькой бусиной у мочки. Папа подарил их маме в день моих крестин, мама отдала мне на тридцатилетие. Я их почти не снимаю. Только в душе.
В дверь позвонили. Без предупреждения, как всегда.
На пороге стояла Галина Петровна, мать Андрея, с пакетом из «Пятёрочки» и тем самым выражением лица, которое означает «я тут просто мимо проходила».
– Ой, Лариска, а я с пирожками. Тамаре Сергевне привет. Дома она?
– Дома, мама в спальне, – я отступила в сторону.
Галина Петровна прошла в квартиру, не разуваясь. Цок-цок по паркету её ботильоны с грязью с подъезда. Бабушка натирала этот паркет каждую субботу до самой смерти.
Это был пятый её визит за месяц. Я считала. Не специально – само получалось. И каждый раз она доходила до гостиной, проводила взглядом по углам, открывала дверь в маленькую комнату, в большую. Считала окна. Прикидывала.
– Сколько, говоришь, метров? – спросила она однажды у мамы. Мама ответила: восемьдесят два. С тех пор Галина Петровна слово «восемьдесят» произносила с особенной интонацией.
Кутузовский, сталинка, восемьдесят два метра, две лоджии, тридцать восьмой год постройки. На «Циан» такие уходят за тридцать восемь миллионов. Я смотрела. Не для себя.
– Андрюша, – позвала Галина из коридора. – Чайник поставь.
Он встал, как солдат. Прошёл мимо меня к плите. На мою турку, ещё не закипевшую, посмотрел и хмыкнул:
– Мать чаю хочет.
Я выключила турку. Налила воду в чайник. На кухне нас стало трое, и кухня сразу сделалась маленькой. Галина Петровна села на моё место, у окна, с видом во двор.
– Лар, а ты что молчишь? – она потянула из вазочки конфету. – Свадьба через неделю. У тебя должны крылья за спиной, а ты как пришибленная.
– Устала, – сказала я. – Заказ срочный.
– Ой, да брось ты эти заказы. Андрюшка работает, тебе и не надо. Сиди дома, котлеты лепи.
Андрей кивнул, разливая чай.
– Лариска у меня умница, но не любит шевелиться. Я ей всё время говорю: бросай ты эту мутотень со словарями, иди в декрет.
Я взяла свою чашку. Стояла у подоконника. И молчала.
– Ну вы тут посидите, – сказала я через минуту. – Я в комнату, заказ закрою.
В коридоре я остановилась. Из кухни долетел голос Галины Петровны, тихий, как она умеет, когда хочет, чтоб не услышали:
– Сынок, ну и хорошо, что не любит шевелиться. Меньше думать будет.
Андрей хохотнул. Чашка стукнулась о блюдце.
Я зашла в спальню. Мама лежала на диване, накрытая пледом, делала вид, что не слышала. У неё в руках был телевизионный пульт, и она его не нажимала.
– Лар, – сказала она негромко. – Может, отложите свадьбу?
– Поздно, мам. Ресторан оплачен. Гостям сказано.
– Сколько ресторан?
– Четыреста восемьдесят.
Мама закрыла глаза.
– И сколько он положил из этих четырёхсот восьмидесяти?
Я не ответила. Она знала ответ. Андрей не положил ничего. Сказал, что «потом». Сказал, что «у мужчины должна быть свобода в деньгах». Я заплатила со своих переводов и с накоплений за прошлый год.
А в кухне Галина Петровна громко смеялась. Так смеются, когда уже договорились о главном.
***
Через три дня была встреча с гостями жениха в кафе «Тополь». Андрей собрал своих – двоюродных братьев, друзей по университету, кого-то с работы. Меня посадили в торец, чтобы я «познакомилась». А Тамару не позвали, хотя свадьба наша.
Гости пили, я ела салат. Андрей поднялся с бокалом.
– За мою, как говорится, англичаночку. – Он подмигнул двоюродному. – Лариска у меня по-английски трещит, лопочет с какими-то португальцами по работе, всё путает. Но это ничего. Зато покладистая.
Все засмеялись. Я положила вилку. И подняла глаза на двоюродного брата, который сидел напротив. Он смотрел на меня сочувственно. А сочувственно – это хуже всего.
– Спасибо, – сказала я ровно. – Тост красивый.
– Ну а ты возрази, если что не так, – Андрей хлопнул меня по плечу.
Я возразила бы. Сказала бы, что португальский – не «какой-то», что это шестой по числу носителей язык в мире, что я четыре года жила в Лиссабоне на стажировке, что я перевожу контракты, а не «лопочу». И сказала бы ещё одну вещь. Что мы с Андреем оба знаем этот язык. Он – по работе: у него турагентство «Тежу-Тур», возит русских в Лиссабон и обратно. Я узнала про этот язык на втором свидании, когда увидела у него на телефоне переписку с португальским отелем. Спросила: «Ты что, знаешь португальский?» Он ответил: «Ну так, для дела, понимаю чуть-чуть». А я в тот момент решила: пусть думает, что я не знаю. Зачем? Я тогда не могла себе объяснить. Сейчас могу.
Но я не сказала ничего. Только включила диктофон на телефоне. Лежал в сумочке, экраном вниз. Запись пошла.
Андрей продолжал говорить.
– Ну вы знаете, я мужик простой. Мне не лишь бы карьеристка, мне жена нужна. С нормальной семьёй. Чтоб тёща была своя, никаких там навороченных. Тамара Сергевна у нас простая, ветврач на пенсии. Квартирка хорошая, конечно, у неё. Москва, центр. Но ничего, мы туда не претендуем. Пока. – Он сделал паузу. Все засмеялись.
Я не засмеялась. И двоюродный брат тоже не засмеялся, но потом наклонился и сказал мне на ухо:
– Лариса, ты не бери близко. Андрюха пошутил.
– Я не беру, – сказала я. – Я записываю.
Он отшатнулся. Подумал, что шучу. Я улыбнулась. И не пояснила.
Галина Петровна на следующий день пришла снова. На этот раз без пирожков. Села рядом с мамой на диван, погладила её руку.
– Тамар, ну ты как? Тяжело тебе одной в такой квартирище-то. Восемьдесят два метра. Уборки сколько. Может, пойдёшь к нам, у нас тоже три комнаты, но в Кузьминках. Воздух, парк. А свою-то трёшку молодым уступишь, а?
Мама убрала руку. Сделала вид, что чешет колено.
– Я в этой квартире, Галя, шестьдесят семь лет живу. Меня отсюда вынесут.
– Ну зачем же выносить, – Галина Петровна улыбнулась. – Можно и по-хорошему. Размен. Тебе однушка в районе, нам с Андрюшкой и Лариске трёшка, ну и доплата вам с дочкой. Все довольны.
– Я подумаю, – сказала мама.
А я стояла за дверью. Я слышала.
Через час, когда Галина ушла, я вошла к маме. Она сидела в кресле, кутаясь в плед, смотрела в окно. На стене за её спиной висела фотография отца – он стоял у этой самой стены тридцать лет назад, держал маленькую меня на руках.
– Лар, – сказала мама не оборачиваясь. – Я в район не поеду.
– Никто тебя не повезёт, мам.
– Боюсь я, Лар. Глаза у неё знаешь какие? Хваткие.
Я подошла, обняла маму за плечи. У неё дрожали ключицы под моими руками. Жемчужная серьга в моём ухе качнулась.
А завтра у нас была запись к нотариусу. По поводу брачного договора.
***
Нотариус, женщина лет пятидесяти, очки на цепочке, разложила на столе бланки.
– Имущество до брака остаётся у каждого своё. Имущество, нажитое в браке, делится. Стандартная форма. Подписываете?
Андрей долго смотрел на бланк. Долго. Я знала это его молчание. Так он молчит, когда придумывает обиду.
– Лариса, – сказал он наконец. – Это серьёзно?
– Да.
– Ты что, мне не доверяешь?
– Я доверяю. Это просто бумага.
– Бумага. – Он сложил бланк пополам. – Бумага. Я тебе кольцо два года назад надел, я тебя замуж зову, перед матерью моей за тебя ручаюсь, а ты мне бумагу про имущество. Какое имущество, Лар? Квартира мамина? Я что, по-твоему, за ней охочусь?
Я молчала.
– Подпиши, что не охочусь, – тихо сказала нотариус. – Если не охотишься, какая разница.
Андрей встал. Резко.
– Знаете что? Поехали отсюда. Лариса, или ты мне веришь, или мы прямо сейчас отменяем всё. Свадьбу. Билеты. Гостей. Ресторан. Всё.
Я посмотрела на него.
Четыреста восемьдесят тысяч за банкет. Платье. Кольца. Двести человек гостей с обеих сторон. Мама плачет вторую неделю. Сегодня среда. А в субботу торжество.
– Хорошо, – сказала я. – Без договора.
Нотариус посмотрела на меня поверх очков. Длинно посмотрела. Молча сложила бланки в папку. Подписала всё-таки квитанцию о консультации. И на прощание тихо сказала мне:
– Девушка, если что – приходите. У меня есть варианты.
Андрей в коридоре уже надевал куртку, не глядя на меня.
По дороге домой в машине он говорил всю дорогу. Какая я подозрительная. Какая мне мать накрутила. Какая у меня недоверчивая натура. Как ему обидно, что после двух лет, после кольца, после знакомства с роднёй – я ему бумажку под нос.
Я кивала и смотрела в окно. На светофоре у Бородинского я открыла телефон. Зашла в облако. За пять минут скопировала туда сканы маминых документов на квартиру: дарственная от бабушки, свидетельство о собственности, выписка из ЕГРН. Сделано было заранее, давно, ещё в феврале – но сегодня я добавила ещё один файл. Запись с диктофона из кафе «Тополь». Андрей про «не претендуем. Пока».
Дома мама лежала с грелкой на груди. Сказала, что давление.
– Лар, – сказала она. – Ты подписала?
– Я отказалась от договора, мам.
Мама закрыла глаза.
– Ты с ума сошла?
– Нет. Я в своём уме. Просто я хочу, чтобы он расслабился до конца. Пусть думает, что выиграл.
Мама открыла глаза. Посмотрела на меня внимательно.
– Лар, ты что задумала?
– Завтра свадьба, мам. Спи.
Я ушла в свою комнату. Достала из шкафа платье – длинное, кремовое, простое. На зеркале висели жемчужные серьги отца. Две. Я надела их ещё утром, когда возвращалась от нотариуса, и не сняла на ночь – боялась забыть. Они были как амулет.
Я села на кровать. Открыла приложение диктофона. Проверила память телефона – двадцать гигабайт свободно. Зарядку поставила на сто процентов.
А в субботу будет торжество.
***
Утро свадьбы я помню по обрывкам. Парикмахер. Платье на вешалке. Мама пьёт корвалол. Я наклоняюсь над раковиной поправить причёску, и из правого уха что-то падает, тонко звякает о белый кафель – и в сток. Я вскрикиваю, успеваю прижать пальцами левое ухо. Жемчужная серьга. Одна. Вторая ушла в трубу безвозвратно.
Я полчаса стояла, разбирала сифон под раковиной. Не нашла. Парикмахер торопил. Мама вошла, увидела разобранный сифон и моё лицо, и тихо сказала: «Лар. Это просто серьга. Надень одну».
Я надела одну. В левое ухо. Жемчужина холодила шею.
Ресторан назывался «Гранд-Лион». Двести человек, белые скатерти, золото на стенах, тамада с микрофоном в синем пиджаке. Гости с моей стороны – переводчики, мамины подруги-ветеринары, две тётки из Воронежа. Гости с его стороны – много, шумные, незнакомые мне почти все. Галина Петровна сидела за главным столом справа от Андрея, в фиолетовом платье, с укладкой за восемь тысяч.
А я сидела слева. В одной серьге.
Тамада объявил первый тост. Свидетель Андрея, его двоюродный брат, тот самый, что в кафе сочувствовал, поднялся с бокалом. Он говорил коротко. «За молодых, чтоб всё было». Сел.
Подали горячее. Музыка стала тише – артисты ушли на перерыв. Гости говорили вполголоса. И Андрей обернулся к матери.
Он наклонился к её уху. Прикрыл рот рукой, как всегда. И тихо, почти шёпотом, на хорошем европейском португальском, сказал:
– Aguenta, mãe. Mais seis meses e o apartamento é nosso. A velha vai pro subúrbio, eu cuido disso.
«Потерпи, мать. Ещё полгода, и квартира наша. Старуху в район сплавим, я этим займусь».
Я поднесла бокал к губам. Не пила. Внутри стало холодно и очень ясно. Так ясно бывает раз в жизни, когда ты понимаешь, что все твои подозрения были не подозрения, а правда.
Я под столом включила диктофон. Поставила телефон рядом со своей тарелкой, экраном вниз. Микрофон смотрел в сторону Андрея.
Галина Петровна тихо ответила сыну, тоже по-португальски, с акцентом похуже, но понятно:
– Não te apresses. A mãe dela ainda está viva.
«Не торопись. Её мать ещё жива».
Андрей улыбнулся. Похлопал мать по руке.
Я медленно поставила бокал. Тамада уже шёл по залу, искал, кому передать микрофон для второго тоста. И я подняла руку.
– Можно мне? – сказала я громко. – Невесте слово.
Зал зашумел одобрительно. Тамада обрадовался – невеста инициативная, хорошо для эфира. Подошёл, протянул мне микрофон. Я встала.
Я была в платье до пола, в одной серьге, с микрофоном в руке. Двести человек смотрели на меня. А Андрей смотрел снизу, улыбался, ждал тост за маму или за свекровь.
Я повернулась к нему.
– Aguenta, mãe. Mais seis meses e o apartamento é nosso, – произнесла я медленно, очень чётко, на том же португальском, на котором он только что шептал. – A velha vai pro subúrbio.
Зал затих. Андрей побелел. Я видела, как у него двигается кадык. А Галина Петровна замерла с вилкой у рта.
Я сделала паузу.
– Перевожу для гостей, – сказала я в микрофон. – Это сказал мне сейчас мой жених. На португальском. Своей маме. За этим столом. Перевод: «Потерпи, мать. Ещё полгода, и квартира наша. Старуху, то есть мою маму, сплавим в район».
Кто-то из гостей охнул. Кто-то поставил бокал. Двоюродный брат Андрея медленно опустил голову.
– Я переводчик с португальского, – продолжала я ровно. – Двенадцать лет с этим языком, четыре года из них прожила в Лиссабоне. Андрей об этом не знал. Он думал, что я учу английский. Это было удобно. Особенно сегодня.
Андрей встал. Открыл рот. Я подняла руку.
– Не надо, – сказала я. – Запись есть. – И я подняла телефон. – Гости, спасибо, что пришли. Ресторан оплачен мной до конца вечера. Ешьте, пейте, танцуйте. Свадьбы не будет.
Я сняла кольцо. Положила на стол. Жемчужная серьга качнулась у моей щеки.
– Мама, – позвала я. – Поехали домой.
Тамара встала из-за стола моих гостей. Молча. Без слёз. Подошла, взяла меня под руку.
И мы пошли к выходу. Двести человек смотрели нам в спину. Никто не сказал ни слова.
Уже в такси я посмотрела в зеркало заднего вида. Я была бледная, серьга в одном ухе, помада размазана. Я выдохнула. Мама держала меня за руку, и её пальцы были холодные.
– Лар, – сказала она тихо. – Ты ему всё испортила.
– Я знаю, мам.
– При всех.
– Я знаю.
Мама помолчала.
– Спасибо.
Дома мы заварили чай. Сели на кухне. На холодильнике висел магнит из Лиссабона – синяя плитка с корабликом. Я когда-то привезла. Двенадцать лет назад. Тогда я ещё не знала, зачем мне этот язык. А сегодня узнала.
***
Прошло три месяца.
Андрей не звонит. Через своего адвоката прислал требование: компенсировать ему четыреста восемьдесят тысяч за банкет, который «он считал семейным мероприятием». Мой адвокат ответил одним приложением – расшифровкой записи. Больше Андрей не писал.
Галина Петровна звонила маме два раза. Первый раз кричала. Второй раз плакала. Говорила, что я опозорила её мальчика на всю Москву и что Андрюша слёг с давлением. Мама положила трубку и оба раза просто отключила телефон от розетки на сутки.
Запись с моим переводом разошлась по знакомым переводчикам. Кто-то выложил в наш профессиональный чат. Чат большой, девятьсот человек. И через неделю выяснилось: португальские партнёры его турагентства «Тежу-Тур» запись послушали. С Андреем расторгли договор. Из агентства его сократили.
Мама первый месяц спала по таблетке валерьянки. А со второго перестала. Сегодня утром заварила нам кофе – впервые сама, без моей помощи. Сказала, что пойдёт на ВДНХ гулять. С подругой Анной Ивановной. Просто так. Без повода.
А на моём столе лежит та самая жемчужная серьга. Одна. Вторую я уронила в раковину утром в день свадьбы и так и не достала. Я думала её отнести ювелиру – переделать в кулон. А потом подумала: пусть лежит как лежит. Одна серьга – мой счётчик. Каждый раз, когда я её вижу, я вспоминаю, что было бы, если б я не знала португальский. Если б Андрей сказал свой шёпот по-русски, я бы услышала. А по-португальски – нет. И через полгода мама подписывала бы «размен с доплатой».