Телефон лежал на краю раковины, пока Галина мыла посуду после ужина. Обычный вторник, половина девятого вечера. За окном уже стемнело, и на стекле появились первые мелкие капли — не дождь ещё, просто сырость октября, которая в Екатеринбурге приходит раньше, чем её ждёшь.
Она домыла последнюю тарелку — ту самую, с трещиной по краю, которую Виктор давно предлагал выбросить, а она не давала, потому что купила её на их первой совместной даче, ещё когда дача была просто участком с покосившимся забором и мечтой о грядках, — поставила под сушилку и взяла полотенце.
Телефон завибрировал.
Незнакомый номер. Московский.
Галина вытерла руки. Подняла трубку скорее машинально, чем намеренно — у неё была такая привычка, брать звонки, не думая, особенно по вечерам, когда голова уже немного отдыхала от рабочего дня.
— Алло?
— Добрый вечер. — Голос был женский, негромкий, очень ровный. — Мне нужна Галина Сергеевна Озерова?
— Да, это я.
— Меня зовут Нина. Я... — пауза, секундная, почти незаметная. — Я звоню по поводу Виктора Андреевича. Вашего мужа.
Галина ничего не почувствовала. Это потом она поняла, что именно в этот момент что-то внутри неё выключилось — не от ужаса, а просто как выключается лишний свет в комнате, когда выходишь. Тихо. Без треска.
— Слушаю вас, — сказала она.
— Он у меня. Живёт уже восемь месяцев. Я не знала про вас сначала, он сказал, что разведён. — Голос не дрожал. Она явно долго готовилась к этому разговору, прокручивала его в голове, может быть, даже записывала на бумажке. — Потом я узнала правду. Мне нужно было вам позвонить. Просто... нужно было.
Галина стояла у раковины. Полотенце в руках. За окном капало.
— Понятно, — сказала она.
Пауза с той стороны — удивлённая, кажется.
— Вы... не хотите ничего спросить?
— Вы сами всё сказали, — ответила Галина. — Спасибо, что позвонили.
И нажала отбой.
Она повесила полотенце на крючок. Достала из холодильника початую бутылку минеральной воды, налила в стакан, выпила медленно, стоя посреди кухни. Потом села на табуретку у окна — не за стол, а именно на табуретку, которую они с Виктором когда-то притащили с антикварного рынка, смешную, с гнутыми венскими ножками, совершенно не подходящую к кухонному гарнитуру, но оба влюбились в неё с первого взгляда.
Двадцать два года.
Она не плакала. Она просто сидела и смотрела на тёмное стекло, в котором отражалась кухня — жёлтый свет лампы, чашки на полке, её собственное лицо, немного размытое.
Виктор должен был вернуться из командировки в пятницу. Командировки в Москву стали в последние два года почти еженедельными. Она не думала об этом специально — просто принимала как данность, как часть его работы, как то, что бывает у мужчин, которые хорошо устроились в профессии.
Восемь месяцев.
Значит, с февраля. В феврале они ездили в Тюмень на день рождения его матери, она пекла Нине Ивановне любимый ореховый торт, Виктор много смеялся, они спорили с братом о политике, потом Нина Ивановна позвала их в зал смотреть старые фотографии, и Виктор обнял мать за плечи, и та засмеялась, молодея на глазах. Галина тогда подумала: вот счастье, это и есть счастье — просто сидеть в чужом городе, смотреть пожелтевшие снимки и слышать, как смеются люди, которых любишь.
В феврале.
Она встала, выключила свет над раковиной, оставила только маленький ночник над плитой. Взяла телефон, открыла контакты. Набирать не стала. Просто подержала в руках и положила на стол.
Потом пошла в спальню. Переоделась в пижаму. Легла.
Долго смотрела в потолок, слушая, как за стеной тихо работает телевизор у соседей.
---
Утром она встала в половину седьмого, как обычно. Сварила кофе, нарезала хлеб, достала из холодильника творог. Позавтракала стоя, у окна. На улице было сыро и темно — октябрьское утро, короткое, как чужое слово.
На работу она ехала на трамвае. Привычка старая, ещё со студенчества: машину не любила, в метро было тесно, а трамвай давал время. Двадцать минут, пока качало и скрипело на поворотах, она смотрела в окно или читала — книгу на телефоне, последнее время в основном детективы, которые раньше никогда не брала.
Сегодня она не читала. Смотрела на улицы, которые проплывали мимо медленно и привычно: угол Ленина и Малышева, потом подъём, потом снова плоско, дома советские и новые вперемешку, витрины, урны, люди в тёмных куртках.
Она работала бухгалтером в небольшой строительной компании. Двенадцать лет на одном месте. Коллектив маленький — восемь человек в офисе, — и Галину там знали хорошо: спокойная, надёжная, всегда приходит вовремя, никогда не ошибается в цифрах, иногда приносит домашнее печенье по пятницам.
Сегодня она не принесла печенья. Просто вошла, поздоровалась, повесила куртку, включила компьютер.
— Галь, ты в порядке? — спросила Тамара, подойдя с кружкой. — Что-то ты...
— Всё хорошо, — сказала Галина. — Не выспалась немного.
— А, — Тамара кивнула с пониманием. — Погода меняется, у меня тоже голова. Кофе хочешь?
— Уже пила. Спасибо.
Она открыла таблицы и начала работать. Цифры давались легко — они всегда давались легко, это было единственное, что не требовало усилий.
В обед она вышла на улицу и позвонила сестре.
— Ленка.
— Чего? — Лена всегда так брала трубку, без церемоний. — У тебя голос странный.
— Нормальный. Слушай, ты на этой неделе свободна? Вечером в пятницу?
— Ну смотри, — шуршание, пауза. — Наверное, свободна. А что?
— Просто. Хочу встретиться.
— С Витькой?
— Нет, без него.
Лена помолчала секунду.
— Хорошо, — сказала она тише. — Приедь ко мне, я что-нибудь приготовлю.
— Договорились.
Галина спрятала телефон и постояла немного на крыльце, подняв воротник. Мимо проходили люди с обеда — быстро, не глядя друг на друга. Обычный рабочий день, обычный город, обычная жизнь, которую она прожила ровно так, как собиралась: без лишнего шума, без претензий, стараясь быть хорошей женой, хорошим бухгалтером, хорошим человеком.
Восемь месяцев.
Она вернулась в офис.
---
Виктор позвонил в четверг вечером, как звонил всегда из командировок — около восьми, когда заканчивались встречи.
— Привет. Как ты?
— Хорошо, — сказала Галина. — Как Москва?
— Дождливо. Совещания бесконечные. — Он говорил привычно, вполголоса, чуть устало. — Завтра выезжаю, буду к вечеру.
— Хорошо.
— Ты точно в порядке?
— Да. Тамара болеет, я взяла её отчёт, немного устала.
— Понятно. — Пауза. — Ну ладно, я ещё поужинаю, позвоню потом, может.
— Не надо, я лягу рано. Езди осторожно.
— Ты что, на меня сердишься?
— Нет, — сказала Галина. — Спокойной ночи, Витя.
Она положила трубку и пошла на кухню ставить чайник. Пока вода грелась, достала из нижнего ящика большой конверт — она положила его туда утром, когда разобрала бумаги в письменном столе. Выписки с банковских счётов, копии документов на квартиру, на дачу, на машину. Они с Виктором никогда не делали брачного договора — казалось незачем. Теперь она смотрела на бумаги внимательно и без спешки, как смотрит на чужой отчёт, который нужно проверить.
Квартира была куплена в браке, значит, совместно нажитое. Дача тоже. Машина — его, но тоже в браке. Она никогда не работала меньше него: её зарплата была меньше, зато стабильная, без командировочных накруток.
Она сварила чай и села за стол.
Адвоката она ещё не нашла. Но уже знала, что найдёт — не торопясь, выбирая, спросив у кого надо. Это была её работа, в конце концов: разбираться в цифрах и бумагах, не пропускать ничего важного.
---
Виктор приехал в пятницу в начале седьмого.
Галина в это время была уже у Лены — они сидели на маленькой кухне в Ленкиной квартире на Уралмаше, пили вино из простых стаканов, потому что приличные бокалы Лена разбила ещё в прошлом году и так и не купила новые, и ели жареную картошку с грибами, которую Лена жарила лучше всех на свете, с луком и сметаной, и от этого запаха Галина немного расслабилась — впервые за три дня.
Она рассказала всё.
Лена не перебивала. Слушала молча, подперев щёку рукой, только один раз поднялась долить вина. Когда Галина закончила, посидела ещё немного, а потом сказала:
— Значит, ты всё решила?
— Да.
— И ты не хочешь с ним поговорить сначала?
— Нет. — Галина взяла вилку. — Что он мне скажет? Что это всё случайно? Что он не хотел? Что она сама? — Она покачала головой. — Восемь месяцев, Лена. Это не случайность. Это другая жизнь, которую он выбрал. Пусть живёт.
Лена помолчала.
— Тебе не больно?
— Больно, — согласилась Галина. — Но это пройдёт.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Просто решила, что пройдёт. — Она усмехнулась слегка. — У меня нет времени долго болеть.
Лена смотрела на неё.
— Ты злишься?
— Нет. Устала немного. Но не зла.
— Это ненормально, Галь.
— Возможно. — Она пожала плечами. — Мне кажется, злиться — это уже тратить на него силы. А я хочу потратить их на другое.
Они ещё сидели долго — Лена рассказывала про своих, про старшего сына, который снова поменял работу, про соседей, про какой-то сериал, который начала смотреть и никак не могла дойти до финала. Это было хорошо. Это было нормально, по-человечески, и Галина была благодарна сестре за то, что та не тянула её обратно в разговор, который уже был сказан.
Домой она вернулась около одиннадцати. Виктор сидел в гостиной с кружкой — телевизор работал, звук почти выключен.
— Где была? — спросил он.
— У Лены.
— Ты предупредила бы.
— Ты тоже мог предупредить, — сказала она ровно, проходя мимо. — О многом.
Она слышала, как он замер. Потом встал.
— Галя.
— Я хочу спать. — Она остановилась в дверях коридора. — Завтра поговорим. Если хочешь.
— Что значит «если хочу»? Что происходит?
Она обернулась. Посмотрела на него — на человека, с которым прожила двадцать два года, знала наизусть: и то, как он морщит лоб, когда думает, и то, как ставит кружку всегда на одно место у телевизора, и то, что он никогда не признаётся первым, если виноват, — ждёт, пока само рассосётся.
— Нина звонила, — сказала Галина. — В прошлый вторник. Московский номер, если тебе интересно.
Тишина.
Она ждала. Не знала, чего именно — оправданий, может быть. Или хотя бы того, что он сядет и скажет: да. Просто да.
Виктор опустил кружку на стол. Потёр лицо ладонью.
— Галя, это не то, что ты думаешь.
— Витя, — перебила она тихо. — Не надо. Ты меня знаешь. Я не буду слушать объяснения. Их не бывает — тех, что что-то меняют. Восемь месяцев — это факт. Остальное — слова.
— Значит, ты уже всё решила?
— Да.
Он стоял и смотрел на неё. На его лице было что-то, что она не могла назвать точно: не вина — скорее растерянность. Как будто он не ожидал, что это произойдёт именно так — без крика, без тарелок об стену, без слёз.
— Когда ты успела? — спросил он, наконец.
— За три дня. — Она повернулась к двери. — Бумаги посмотрела, с адвокатом завтра буду договариваться. Ты пока можешь здесь жить, места много. Но это ненадолго — по закону имущество делится, и лучше нам договориться без суда, это дешевле для обоих.
— Галя...
— Спокойной ночи, Витя.
Она прошла в спальню и закрыла дверь. Не заперла — просто закрыла.
Легла. Слышала, как он ходит по гостиной. Потом всё стихло.
---
Адвоката она нашла через Тамарину племянницу, которая работала в юридической конторе на Куйбышева. Молодая женщина, лет тридцати пяти, коротко стриженная, в очках, говорила быстро и без лишних слов.
— Квартира куплена в браке?
— Да.
— Дача?
— Да.
— Детей нет?
— Дочь совершеннолетняя, живёт в Новосибирске.
— Понятно. — Она делала пометки. — Будете делить или продавать?
— Зависит от него.
— А от вас?
Галина подумала.
— Квартиру хочу оставить себе. Могу выплатить его долю. У меня есть накопления.
— Это разумно. — Адвокат кивнула. — Если он не согласится?
— Тогда суд. Но думаю, он согласится. Он не любит сложностей.
Она прочла это в его глазах в ту пятничную ночь — растерянность, но не желание воевать. Он хотел, чтобы всё разрешилось само. Это было его главное свойство, с самого начала: избегать конфликтов, выбирать путь наименьшего сопротивления. Она двадцать два года принимала это как мягкость характера. Теперь видела иначе.
— Документы соберёте за неделю? — спросила адвокат.
— За три дня, — сказала Галина.
Та посмотрела на неё поверх очков — чуть удивлённо, потом одобрительно.
— Хорошо.
---
Октябрь перешёл в ноябрь.
Виктор жил в гостиной — негласно, без объяснений. Они виделись утром и иногда вечером: «Ты ел?» — «Да, спасибо.» — «Я купила хлеб.» — «Хорошо.» Ничего лишнего. Это было странно и одновременно почти легко — как будто они давно уже отдельные люди, просто раньше делали вид, что нет.
Один раз он попытался.
Был воскресный вечер, она сидела на кухне с книгой — детектив, который наконец зацепил её по-настоящему, — и он вошёл, поставил чайник и сел напротив.
— Я знаю, что нет смысла объяснять, — начал он. — Но я хочу, чтобы ты знала: я не думал, что дойдёт до этого. Я думал... что само как-то.
Галина закрыла книгу.
— Само что? — спросила она без злости.
— Само разрешится. Само закончится.
— И ты ждал этого восемь месяцев?
Он не ответил.
— Витя, — сказала она. — Я не сержусь. Правда. Но мне важно понимать: ты думал обо мне в эти восемь месяцев?
— Да, — сказал он. — Думал.
— И?
— И не мог остановиться. — Он смотрел на стол. — Это звучит как оправдание, я знаю.
— Нет, — сказала Галина. — Это звучит честно. Наверное, это первый раз за долгое время, когда ты говоришь мне что-то честное.
Он поднял глаза.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Я знаю. Ты никогда не хотел. Ты просто делал то, что тебе было нужно, и надеялся, что я не замечу. Или не спрошу.
Пауза.
— Ты заметила бы сама? — спросил он тихо. — Если бы она не позвонила?
Галина подумала. По-настоящему подумала — несколько секунд.
— Наверное, нет, — сказала она. — Или не скоро. Я умею не замечать, когда мне не хочется видеть.
Это была правда. Она знала её давно, ещё до прошлого вторника: что есть в ней эта способность — закрывать глаза на то, что мешало бы жить спокойно. Это не слепота, это выбор. Она выбирала покой. Выбирала стабильность. Выбирала верить, что всё нормально, потому что жизнь была устроена правильно и менять что-либо было незачем.
Теперь что-то изменилось — не Виктор. Она сама.
Чайник закипел. Она встала, заварила чай. Поставила перед ним кружку — молча, без слов.
— Спасибо, — сказал он.
— Пожалуйста.
Она взяла свою книгу и пошла в спальню.
---
Дочь Лариса позвонила в середине ноября — сама, не зная ничего, просто так, потому что давно не разговаривали.
— Мам, как вы там?
— Нормально. — Галина помолчала секунду. — Лара, у нас с папой будет развод.
Тишина. Потом:
— Что?
— Развод. Мы с папой разводимся.
— Мам. — Голос Ларисы изменился — стал нервным, быстрым. — Что случилось? Почему? Вы поссорились? Это можно исправить, если поговорить—
— Лара, — перебила она мягко. — Мы взрослые люди. Это наше решение. Я тебе звонила, чтобы сказать, а не чтобы ты решала.
— Но почему? Вы же двадцать два года—
— Да. И этого вполне достаточно, чтобы понять, что дальше так не нужно.
— Мам. — Пауза. — Ты в порядке?
— В порядке. Работаю, сплю нормально. На следующей неделе буду с адвокатом, потом подадим заявление. Это займёт несколько месяцев — процедура небыстрая.
— Ты уже всё решила.
— Да.
Лариса помолчала.
— Можно я приеду?
Галина хотела сказать «не нужно» — но остановилась.
— Если хочешь, — сказала она. — Но не для того, чтобы нас мирить. Договорились?
— Договорились, — сказала Лариса тихо. — Мам. Мне жаль.
— Не жалей. — Галина посмотрела в окно. На улице уже лежал снег — первый, тонкий, который к вечеру, скорее всего, растает. — Жалеть не надо. Всё нормально.
---
Лариса приехала через две недели. Привезла большой пакет с едой из Новосибирска — почему-то решила, что мать голодает, — и сидела в кухне, пока Галина раскладывала по полкам варенье и какие-то крупы, и смотрела на неё тем взглядом, которым дети смотрят на родителей, когда не знают, что сказать.
— Ты правда в порядке, — сказала Лариса наконец. Не спросила — констатировала.
— Я же говорила.
— Я думала, ты говоришь, чтобы я не беспокоилась.
— Нет. — Галина поставила последнюю банку и закрыла шкаф. — Я бываю разная. Иногда ночью просыпаюсь и лежу, думаю. Но это не... это не горе. Это просто переосмысление.
— Переосмысление чего?
— Много чего. — Она поставила чайник. — Двадцать два года — это долго. Ты привыкаешь к человеку, к его привычкам, к его запаху, к тому, как он ставит кружку всегда на одно место. А потом выясняется, что человек при этом жил ещё какой-то другой жизнью, о которой ты не знала. И тут вопрос: ты не знала, потому что не хотела знать? Или потому что он хорошо прятал?
— Мам, ты себя не вини.
— Я и не виню. Просто думаю. — Она достала чашки. — Вот, например: я всегда считала, что умею разбираться в людях. Я бухгалтер, меня сложно обмануть в цифрах. А оказывается, в людях меня обмануть проще простого. Это интересно.
Лариса смотрела на неё с лёгким изумлением.
— Ты правда так думаешь? «Интересно»?
— А как ещё? Злиться — устала. Плакать — нет времени. Остаётся думать.
— Мам, ты странная.
— Я нормальная. — Галина улыбнулась дочери — впервые за много дней по-настоящему, не для вида. — Просто мне пятьдесят один год, и у меня нет желания тратить силы на то, что уже не изменишь.
---
Виктор съехал в начале декабря.
Он пришёл к ней вечером, когда собирал последние вещи, — встал в дверях гостиной с коробкой в руках.
— Галя. — Он помолчал. — Я... жалею. Я хочу, чтобы ты это знала.
— Хорошо, — сказала она.
— Это всё?
— А чего ты хочешь?
Он посмотрел на неё.
— Не знаю. — Честно, кажется. — Я думал, ты скажешь что-нибудь.
— Что?
— Что угодно. — Он опустил взгляд на коробку. — Поругай меня, что ли.
— Витя. — Она встала. Подошла к нему — близко, так, как не подходила уже несколько месяцев. Посмотрела в лицо. — Я не буду ругать. Ты сделал то, что сделал. Я сделала то, что решила. Теперь живём дальше.
— Ты уверена?
— В чём?
— Что хочешь именно так.
— Да, — сказала Галина. — Уверена.
Он кивнул. Поднял коробку. Прошёл к двери.
— Счастливо, — сказал он уже с порога.
— И тебе, — ответила она.
Дверь закрылась.
Она постояла немного в прихожей. Потом вернулась в кухню, взяла со стола телефон, нашла в контактах незнакомый московский номер. Долго смотрела на него. Потом удалила — не потому что злилась, а потому что это было всё, что нужно было сделать с этим номером.
Налила себе воды. Выпила.
За окном падал снег — уже настоящий, декабрьский, плотный. Ложился на карниз, на ветку тополя у соседнего дома, на тёмную землю между домами, которую теперь не было видно под белым.
Она смотрела долго.
Потом взяла телефон снова и написала Ларисе: «Всё нормально. Спокойной ночи.»
Та ответила быстро: «Спокойной ночи, мам. Люблю тебя.»
Галина поставила телефон на зарядку, выключила свет на кухне и пошла спать.
---
Новый год она встречала у Лены.
Это было впервые за много лет — обычно они с Виктором сидели дома или ехали к его матери в Тюмень. Лена каждый год звала, Галина каждый год отказывалась, ссылаясь на то, что далеко добираться или что муж устал, или на ещё что-нибудь, что звучало как причина, а было просто привычкой.
В этот раз Лена даже не позвала — Галина позвонила сама.
— Я приеду, если ещё актуально.
— Боже мой, — сказала Лена. — Конечно актуально. Привези что-нибудь из закуски, я сделаю горячее.
Она привезла оливье — сделала сама, по старому рецепту, ещё маминому, с варёной колбасой и маринованными огурцами, никаких добавок и изысков. Лена поставила его на стол между какими-то рулетами и блюдом с сёмгой и сказала: «О, классика», и Галина почувствовала что-то тёплое — не радость ещё, но что-то в этом направлении.
У Лены были соседи: пожилая пара из квартиры напротив, которых она зачем-то тоже пригласила, и племянник мужа, мрачноватый молодой человек лет тридцати, который весь вечер ел и молчал, и это было на удивление неплохо — не нужно было разговаривать ни о чём.
В полночь они вышли на балкон смотреть салюты. Мороз был несильный, небо ясное, и над крышами соседних домов в разных сторонах вспыхивало разноцветное — кто-то запускал хлопушки во дворе, кто-то дальше пускал настоящие ракеты, и всё это складывалось в нестройный, но живой звук города, который встречает что-то новое.
— Ну? — сказала Лена, стоя рядом. — Как ты?
— Холодно, — ответила Галина.
— Ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю. — Галина смотрела на вспышки. — Нормально. Странно немного. Как будто комната, в которой много лет жила, вдруг оказалась меньше, чем казалась. А снаружи — больше, чем думала.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю ещё. Наверное, ни то ни другое.
Лена взяла её под руку. Они постояли так, пока последние ракеты не догорели в небе.
— У тебя есть планы? — спросила Лена. — На год?
— Есть одна мысль, — сказала Галина. — Хочу взять отпуск в феврале. Поехать куда-нибудь.
— Куда?
— Не решила. Может, к морю. — Она усмехнулась. — Звучит банально. Но я ни разу не была на море зимой. Всегда казалось, что это странно — ехать к морю, когда холодно. Теперь думаю: почему нет.
— Езди, — сказала Лена просто. — Давно пора.
---
Январь прошёл тихо.
Бумаги двигались медленно, как всегда двигаются бумаги, когда нет суда и нет спешки. Виктор подписал соглашение о разделе имущества без возражений — она была права, он не любил сложностей. Квартира оставалась ей, она выплачивала его долю в рассрочку. Дачу они решили продать и разделить пополам. Машина осталась ему.
Адвокат сказала, что развод оформят к марту.
В промежутках Галина работала, готовила, иногда читала по вечерам — детективы закончились, она переключилась на что-то другое, нашла случайно книгу о путешествиях одной женщины, которая в пятьдесят лет поехала в одиночку по Японии. Читала и думала: надо же. Не о Японии — о том, что в пятьдесят лет всё ещё можно ехать куда-то в одиночку и писать об этом книги.
По субботам она стала ходить на рынок пешком — раньше ездила на машине с Виктором, сейчас шла сама, через парк, мимо замёрзшего пруда. Дорога занимала полчаса в одну сторону, и это время было приятным: скрип снега, редкие прохожие с собаками, торговые ряды с запахом рыбы и солений. Она покупала что хотела, без согласований — сельдь, которую Виктор не любил, много лука, хурму, которую он считал слишком сладкой.
Мелкие вещи. Смешные почти.
Но именно они складывались в ощущение, которое она не могла назвать точно — то ли свободы, то ли просто пространства. Воздуха, которого раньше немного не хватало, а она и не замечала.
Нина Ивановна, мать Виктора, позвонила в середине января. Говорила недолго, растерянно, явно не знала, что сказать.
— Галя, я... Витя мне рассказал. Я не знала. Я очень... мне жаль.
— Нина Ивановна, всё хорошо, — сказала Галина. — Не беспокойтесь.
— Как же хорошо. — Старушка помолчала. — Ты не виновата.
— И он не злодей, — сказала Галина. — Просто так вышло.
— Ты добрая, — сказала Нина Ивановна. И как-то особенно это произнесла — не как комплимент, а как наблюдение.
— Я практичная, — поправила её Галина. — Это другое.
Нина Ивановна засмеялась — тихо, немного растерянно.
— Вот ты всегда так.
— Как?
— Серьёзно. С самого начала серьёзная. Помню, когда Витя вас впервые привёл — вы сидели такая прямая, говорили точно. Я ещё подумала: надёжная.
— Оказалась, — согласилась Галина.
Они помолчали немного. Потом Нина Ивановна сказала:
— Можно я тебе иногда звоню? Не по делу. Просто так.
— Можно, — сказала Галина.
Положила трубку и подумала, что это странно и хорошо одновременно — что Нина Ивановна хочет звонить. Что в двадцати двух годах было не только то, что рухнуло, но и вот это тоже — старая женщина в Тюмени, которая называет её надёжной и просит разрешения позвонить просто так.
Жизнь устроена сложнее, чем кажется.
---
В феврале она всё-таки поехала.
Не к морю — передумала в последний момент, взяла билет в Петербург. Три дня, самой, небольшая гостиница в двух шагах от Невского. Зима там оказалась серой и влажной, совсем не похожей на уральскую — не мороз, а что-то промозглое, от которого не спасала шапка. Но Нева была широкой и тёмной, мосты стояли красиво даже в такую погоду, и в музеях почти не было народу — она ходила медленно, подолгу останавливалась у картин, которые прежде видела только в репродукциях.
В один из дней она зашла в маленькое кафе — согреться, выпить кофе. Взяла кусок пирога с яблоком и села у окна. Смотрела на улицу: люди шли быстро, прячась от ветра, машины ехали с включёнными фарами хотя был полдень.
Она достала телефон, открыла галерею. Посмотрела на фотографии, которые сделала за три дня: Медный всадник в тумане, канал Грибоедова с отражением фонарей, какая-то деталь с кованой решётки, которая показалась ей красивой.
Раньше она фотографировала мало — казалось, незачем. Сейчас не знала, кому пошлёт эти снимки. Ларисе, может. Лене. Или никому — просто оставит себе.
Это тоже было можно.
Официантка принесла счёт. Галина расплатилась, застегнула куртку, вышла на улицу — в петербургский ветер, в серый февральский день, в незнакомый город, который не был обязан ей ничем, как и она ему.
Она подняла воротник и пошла.
---
Развод оформили в конце марта.
Она пришла в ЗАГС одна — Виктор тоже пришёл один, они встали рядом у окошка, подписали бумаги. Сотрудница — молодая, с усталым лицом — сказала положенное, поставила печать, выдала каждому по документу.
Они вышли вместе на крыльцо. Постояли.
— Ну, — сказал Виктор.
— Ну, — согласилась Галина.
День был пасмурный, но тёплый — апрель уже почти, снег почти сошёл, только в тени домов лежали последние серые полосы.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Ты?
— Тоже. — Пауза. — Ты в Петербург ездила, мне Лариса сказала.
— Да.
— Понравилось?
— Да, — сказала Галина. — Хорошо было.
Он кивнул. Спустился со ступенек, повернулся.
— Если что-то нужно будет — по квартире, по документам — звони. Я помогу.
— Спасибо.
Он пошёл к машине. Она смотрела ему вслед — не с грустью, не со злостью. Просто смотрела, как смотришь на человека, которого давно знаешь: без романтики, без лишнего, с той спокойной ясностью, которую даёт время.
Потом достала телефон и написала Ларисе: «Всё, оформили. Еду домой.»
Лариса прислала сердечко и: «Мам, позвони когда доедешь.»
Галина убрала телефон и пошла к трамвайной остановке. Привычная дорога, привычный маршрут. На деревьях вдоль улицы набухали почки — ещё закрытые, но уже живые, уже готовые.
Она подумала: надо купить домой цветы. Не по случаю — просто так. Жёлтые, наверное. Или любые.
Трамвай пришёл через четыре минуты. Она села у окна, как всегда. За стеклом плыл апрельский город — мокрый, немного неприбранный, пахнущий талым снегом и землёй.
Двадцать два года.
Один звонок.
И вот — окно, трамвай, апрель. Всё то же и совсем другое.
Она смотрела в стекло и думала, что, пожалуй, это неплохо — начинать что-то в пятьдесят один. Не потому что легко. А потому что всё равно начинается.