#пятиэтажка
— Мать же в подъезд убегала от него, к соседям стучалась, — сказал Олаф и слышно было, как ему хочется осудить отца, пожаловаться, вынести ему приговор. — Мать беременная была, с пузом от него бегала. А он пьяный, злой, упёртый самец. Я вообще не помню его трезвым.
Они стояли на балконе в пятиэтажке. Второй этаж, неприветливый двор. Тянуло ночной сыростью, а у подъезда разухабисто гужбанили соседи. Обычная жизнь старого дома. Только Дине здесь было тревожно.
Олаф чуть надувал губы, когда говорил. Словно ребёнок, который хочет расплакаться. Выкладывал ли он такое кому-то еще? Другой женщине? Поди знай.
— Он однажды ушёл к другой бабе. Ну всё, казалось бы, конец. Пришёл к нам за вещами. А мать взяла и постирала ему штаны. И оставила ночевать.
Он хмыкнул.
— И ведь гордилась этим. Сидела потом, рассказывала: «Вот, Лариске поделом. Без мужика осталась».
Дина молчала. В ее семье нельзя было вообразить даже нападение на беременную. Бабушка уж нашла бы, как уничтожить такого человека. Он пропал бы по-умному, без подозрений, но обязательно навсегда. Конечно, в реальности не было случая, когда няняя (бабушка) была причастна к исчезновению человека, но Дина свято верила - няняя всемогущая.
Она вдруг поняла что-то очень важное про Олафа. Про эту его вечную качку между «люблю» и «исчезаю». И захотела припасть к этим ранам, будто громадный пластырь, излечить раны, вернуть веру и надежду. Спасти от боли.
Он вырос там, где любовь была войной. И любовь его пугала. Семья - не уют и покой, семья - поле боя.
— Я в шестнадцать начал по ночам ходить, — продолжил он. — Орал во сне, матерился. Меня в дурку положили на две недели. Кололи чем-то. Потом справку дали.
Он говорил это с почти театральной небрежностью, мол, смотри, какой я ненормальный. Не такой. Может быть, где-то внутри он оценивал, как она реагирует, но она была бесстрастна, только качала головой.
— А потом они опять сцепились. И я ему говорю: «Я тебя убью. Мне всё равно ничего не будет. У меня справка есть, что я невменяемый».
Он замолчал.
Дина почувствовала, как внутри всё холодеет.
— Я тогда утюг взял. Замахнулся. И подумал… что реально было бы хорошо его грохнуть.
И ничего особенного опять. Сколько раз Дина видела, как домашние кидались друг на друга, говорили ужасы:"будь проклята, умри" и всякое такое. Это в счастливых семьях из рекламы майонеза так не бывает, но на то он и майонез.
Она посмотрела на него и вдруг видела не взрослого шумного Олафа из тусовок, а мальчика с бешеными глазами, который стоит посреди ночи и не знает, как ещё остановить этот ад.
Наверное, именно тогда он и научился не верить чувствам до конца.
— В четырнадцать от меня девчонка залетела, — сказал он вдруг. — Я пересрался. Мать бегала, «решала вопрос». Денег дали. Та аборт сделала.
Он произнёс это быстро, будто хотел перескочить.
А потом закурил.
Дина заметила — он рассказывал ей многое один на один, сильно под шафе. Было чувство, что не ей конкретно, а просто потому что хотел рассказать о том, что болело.
— Потом у меня лицо всё прыщами пошло. И мы начали бухать. Жёстко. Тогда Даниэль Испанец появился.
И впервые за весь разговор Олаф улыбнулся по-настоящему.
— Он как Джо из «Друзей». Туповатый, но верный.
Дина видела это фото. Чёрно-белое. Испанец сидит у Олафа на плечах, оба пьяные, счастливые, бессмертные.
— Много всего было в его квартире на проспекте Победы…
Он замолчал, будто туда провалился.
А потом неожиданно сказал:
— У меня Элина была.
И голос сразу изменился.
Дина внутренне напряглась.
— Я её одной рукой мог обнять. Такая тонкая…
Дина едва заметно поёжилась. Ей стало обидно почти по-детски. Она-то была совсем другой — крепкой, тренированной, с широкими бёдрами, плечами с дельтой. Не девочкой-тростинкой.
Он не заметил её реакции.
Или сделал вид.
— Она ушла. Потому что появился богатый, серьёзный, из хорошей семьи.
Он усмехнулся без радости.
— А перед свадьбой пришла ко мне. Ночь провела.
Дина почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и липкое.
— И вот она уже уходит… А я сижу на диване, обнял её ноги и говорю: «Не уходи».
Он посмотрел в ночное небо.
— А она ушла.
Дина вдруг поняла: он так и остался там. В этой комнате. Парнем, который держится за чьи-то ноги, пока снова выбирают не его.
Наверное, после такого проще самому уходить первым.
Проще не принадлежать никому.
Проще сделать любовь временной, пока она не успела сделать больно.
— Я фотки всех девушек храню отдельно, — сказал он вдруг. — В альбоме вконтакте. «Мои девушки» называется.
Он усмехнулся.
— Все, с кем встречались.
У Дины внутри вспыхнула почти ненависть.
К этим девушкам.
К нему.
К тому, что он не отпускал никого по-настоящему.
Будто собирал людей как доказательство того, что его всё-таки любили.
Катя. Саша Ветка. Кристина. Алина…
Самое страшное было в том, что Дина почти со всеми познакомилась.
И почти всех понимала.
Их будто тянуло к одному и тому же огню.
К сломанным людям, которые были точно интереснее обычных. С которыми можно быть собой.
Сколько сил уходит на то, чтобы строить из себя весёлого бабника?
#пятиэтажка