Потолок начал пузыриться в половине одиннадцатого вечера.
Я как раз сидела с чашкой чая, смотрела какой-то сериал и думала, что день наконец-то закончился нормально. Потом услышала характерный звук — тихий, почти нежный такой треск штукатурки. Подняла голову. На белом потолке медленно расплывалось желтоватое пятно.
Я поставила чашку. Встала. И просто стояла и смотрела, как оно растёт.
Потом пятно лопнуло.
Вода пошла сначала тонкой струйкой, потом ручейком — прямо на диван, на журнальный столик, на ковёр, который я привезла из Турции пять лет назад и который стоил мне тогда почти двадцать тысяч. Я бросилась переставлять, что могла. Ноутбук схватила первым — рефлекторно, как ребёнка. Потом документы с полки. Потом начала подставлять тазы, вёдра, кастрюли — всё, что нашлось на кухне.
В гостиной к тому моменту уже хлюпало под ногами.
«Ты тазики подставь пока»
Соседку сверху я знала плохо. Мы жили в одном доме семь лет, здоровались в лифте, иногда перекидывались парой слов у почтовых ящиков. Людмила Петровна, лет пятидесяти пяти, пенсионерка. Муж — Геннадий, крупный, громкоголосый, работал где-то в автосервисе. Дочь взрослая, уже живёт отдельно.
Обычная семья. Я никогда не имела к ним претензий.
Я позвонила им в дверь в четверть двенадцатого. Стояла в мокрых носках прямо в подъезде.
Открыл Геннадий. В майке, с пивом в руке. За ним виднелся работающий телевизор и Людмила Петровна с полотенцем в руках — видимо, уже сама всё поняла.
— Вы топите меня, — сказала я. — Прямо сейчас. У меня вода с потолка льётся.
Геннадий посмотрел за мою спину — как будто там должно было быть что-то интересное — и кивнул.
— Да, слышали. Людка кран не закрыла на кухне, уходили к дочке. Ну бывает же.
— Бывает, — повторила я. — У меня диван, ковёр, потолок, стены. Вы придете, посмотрите?
— Ну чего смотреть-то, — он чуть пожал плечом. — Высохнет же. Ты тазики подставь пока.
Людмила Петровна выглянула из-за его спины:
— Оль, ну прости, я правда не специально. Ты скажи, если что нужно, мы поможем.
Я стояла и смотрела на них. Потом развернулась и пошла обратно вниз.
«Тысяча рублей на тряпки» — он правда так и сказал
На следующее утро я вызвала управляющую компанию.
Мастер пришёл, обошёл квартиру, поцокал языком над диваном, потрогал набухшие обои. Составил акт. В акте было написано сухо и по делу: залив произошёл по причине халатного обращения с водопроводными кранами в квартире №47. Повреждены потолочное покрытие в гостиной и спальне, стеновое покрытие, напольное покрытие, мягкая мебель, ковровое изделие.
Акт я подписала. Попросила копию. Убрала в папку.
А вечером позвонили в дверь.
Геннадий стоял на пороге — уже одетый, не с пивом. Протянул руку, в которой были сложенные купюры.
— Вот, держи. На тряпки там, на что надо.
Я посмотрела на деньги. Купюры были по сто рублей. Десять штук.
— Тысяча рублей, — сказала я.
— Ну да. Людка сказала — возьми. Мы же по-соседски, без обид.
Что-то внутри меня в этот момент щёлкнуло. Не злость даже. Что-то холоднее.
— Геннадий, — сказала я спокойно. — Спасибо. Не надо.
— Как хочешь, — он убрал деньги. — Только ты это, не выдумывай ничего лишнего. По-хорошему же можно решить.
Я закрыла дверь.
Следующие три дня я фотографировала всё
Каждое пятно на потолке. Каждый пузырь под обоями. Диван — общий план, средний план, крупным планом пятна и деформацию. Ковёр. Набухший ламинат у дивана. Замочила телефон — карточки снимала с трёх углов, со светом из окна и без.
Потом нашла независимого оценщика. Не первого попавшегося — позвонила подруге, у которой был похожий случай года три назад, она дала контакт. Оценщик пришёл через четыре дня, ходил по квартире методично, что-то записывал, замерял рулеткой площадь повреждений, фотографировал своей камерой.
— Диван импортный? — спросил он у гостиной.
— Итальянский. Покупала восемь лет назад, чек не сохранился, но есть гарантийная карта с датой и ценой.
Он кивнул, записал.
Когда уходил, я спросила напрямую:
— Примерно в какую сумму это выйдет?
Он помолчал секунду.
— Предварительно — тысяч триста пятьдесят, четыреста. Точнее в заключении.
Я проводила его до двери и вернулась на кухню. Налила воды. Выпила стоя, глядя в окно.
Четыреста тысяч.
Триста восемьдесят семь тысяч рублей
Заключение пришло через десять дней. Триста восемьдесят семь тысяч рублей — итоговая сумма ущерба с учётом износа и рыночных цен на ремонт и замену имущества. Документ на двадцати двух страницах, с фотографиями, расчётами, ссылками на нормативы.
Я позвонила Людмиле Петровне.
— Люд, у меня готова независимая оценка ущерба. Почти четыреста тысяч. Я хочу решить это без суда, если вы готовы к диалогу.
Пауза была долгой.
— Оль, ты что, серьёзно? Какие четыреста тысяч? Ты там золотые обои клеила?
— Заключение профессионального оценщика, аккредитованного, с лицензией. Если хотите — приходите, я покажу.
— Геннадий, — услышала я в трубке, и потом — приглушённо — разговор, из которого разобрала только «совсем сдурела» и «в суд она не пойдёт».
Потом Людмила вернулась к телефону:
— Слушай, ну мы же соседи. Давай по-человечески. Ну, тысяч десять, ну пятнадцать — мы дадим. Это же нормально.
— Нет, — сказала я. — Это не нормально. Я подам в суд.
Они не верили
Я это чувствовала — и когда встретила Людмилу у лифта, и она демонстративно отвернулась, и когда Геннадий однажды бросил в спину что-то про «сутяжников», и когда их дочь позвонила мне и минут десять объясняла, что «мама пожилой человек» и «зачем доводить до такого».
Я выслушала. Сказала, что понимаю. И подала исковое заявление.
Суд
Суд назначили через полтора месяца.
Я пришла с папкой. Внутри — акт управляющей компании, заключение оценщика, все мои фотографии, гарантийная карта на диван, квитанции на часть материалов, которые я когда-то покупала для ремонта. Юриста я не нанимала — изучила всё сама, по форумам, по образцам исковых, по статьям ГК. Ночей потратила немало.
Геннадий и Людмила пришли вдвоём. Геннадий — с видом человека, которого оторвали от важного дела. Людмила — красная, с поджатыми губами.
Их позиция была простая: ущерб преувеличен, оценка завышена, они готовы заплатить «по-человечески» — назвали цифру в двадцать тысяч.
Судья попросила предоставить контроценку. Геннадий переглянулся с Людмилой. Контроценки у них не было.
Заседаний было три. На втором Людмила вдруг заплакала и сказала, что у них нет таких денег. На третьем судья огласила решение.
Двести восемьдесят тысяч рублей. Плюс госпошлина. Плюс расходы на оценщика.
Не четыреста — суд скорректировал по износу дивана и частично по ковру. Но двести восемьдесят.
«Всё нормально, мам. Всё нормально»
Геннадий вышел из зала первым. Я шла следом и слышала, как он говорит Людмиле что-то сквозь зубы — неразборчиво, зло.
На улице была середина апреля. Тополя уже чуть зеленели — самым первым, робким таким зелёным.
Я остановилась на ступеньках суда и достала телефон. Позвонила маме.
— Ну как? — спросила мама сразу.
— Двести восемьдесят.
Пауза.
— Господи. Оленька.
— Всё нормально, мам. Всё нормально.
Просто живу
Деньги они платили по исполнительному листу — частями, через приставов, долго. Геннадий при встречах в подъезде смотрел в пол. Людмила один раз остановила меня и сказала, что я «испортила отношения навсегда».
Я подумала и ответила честно:
— Людмила Петровна, отношения испортила тысяча рублей на тряпки. Не я.
Она ушла, не ответив.
Потолок я отремонтировала в октябре. Диван купила новый — уже отечественный, попроще, зато с нормальной гарантией. Ковёр пока не стала — положила высушенный турецкий, он мне всё ещё нравится.
Иногда сверху слышно, как они ходят. Обычные звуки — шаги, телевизор, иногда голоса.
Я больше не думаю об этом. Просто живу.