– Сыну со мной лучше, чем с тобой! – Зинаида Павловна стояла на площадке с дорожной сумкой и таким видом, будто пришла принимать квартиру. Я посмотрела на неё, улыбнулась. И захлопнула дверь.
Три секунды тишины. Потом звонок. Длинный, не отпускает. Ещё один. И ещё.
Я как раз гладила Тарасову рубашки. Пять штук на неделю, потому что он умудряется пачкать воротник к обеду.
Звонок не прекращался.
Рядом на столе, в прозрачном контейнере, его таблетки: утренние, вечерние, и те, которые «если живот». Я их каждое воскресенье раскладываю по дням. Глеб без этого контейнера как без рук, потому что сам не помнит, какую когда пить.
Я выключила утюг и открыла дверь.
– Ты что, двери мне закрываешь?! – Зинаида Павловна шагнула вперёд, не дожидаясь приглашения. Сумка на колёсиках проехала по моему порогу с таким скрежетом, будто царапала мне нервы. – Я тебе говорю: Глебу со мной лучше. У меня и борщ нормальный, и тишина, и забота материнская. А у тебя что? Бардак и рубашки на стуле.
– Рубашки на доске, – сказала я. – Я их глажу.
– Не учи меня! Только учти, я не просто так пришла. Я с Глебушкой поговорила.
Вот тут я напряглась. Не потому что испугалась. А потому что знала свою свекровь: если она говорит «поговорила», то она ему позвонила и сообщила, как всё будет. Без вариантов.
– И что Глебушка? – спросила я.
– А Глебушка согласен! Переедет ко мне. Временно. Пока ты не научишься быть нормальной женой.
Нетрудно догадаться, что я в этот момент думала. Тарасов, видимо, согласен. Ну-ну. Хотя стоп – это она говорит, что согласен. А он-то сам? По маминому звоночку взял и решил? Или мамочка за него решила, а он и не в курсе?
Зинаида Павловна тем временем уже прошла на кухню. Провела пальцем по подоконнику. Заглянула в холодильник. Открыла духовку и покачала головой, хотя духовка была чистая. Я сама её мыла в субботу.
– И сковородка у тебя… – она ткнула пальцем в направлении плиты.
– Что сковородка?
– Старая. У нормальных хозяек сковородки блестят.
Я посмотрела на сковородку. Чугунная, бабушкина, ей тридцать лет. Тяжёлая, страшная, с почерневшей ручкой. Зато блины на ней получаются как ни на одной другой. Тарасов из-за этой сковородки однажды отказался ехать на дачу: «Вер, ну ты же блины обещала». Красивой она не была. Но работала.
– Зинаида Павловна, – сказала я ровным голосом, – вы сумку-то зачем привезли?
– А это для Глебушки! Чтобы ему было что надеть первое время. Я ему уже комнату приготовила. Постелила, проветрила. Борщ на плите.
Она посмотрела на меня с видом победительницы. Стояла посреди моей кухни, одной рукой опираясь на стул, другой поправляя причёску. Ждала, что я начну кричать. Или плакать. Или умолять.
Думать долго не понадобилось.
– Ну наконец-то, – сказала я.
Свекровь моргнула.
– Что «наконец-то»?
– Слава богу, что вы его забираете. Я, правда, давно хотела предложить сама, но неудобно было.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Ты... что?
– Ну что вы так удивляетесь? Вы же правы. Сыну с мамой лучше. Мама и борщ сварит, и рубашки погладит. Вы ведь гладите? Он носит только хлопок, причём утюг на два деления, не больше, иначе подпалины. А на воротнике складка должна быть ровно по шву, он очень нервничает, когда криво.
Я подошла к гладильной доске и сняла с неё рубашку. Аккуратно положила обратно в кучу неглаженых.
– Заберёте прямо так? Или мне догладить? Хотя нет, вы же сами справитесь. Нетрудно.
Она молчала. Я пошла дальше.
– Теперь таблетки. Слушайте внимательно. У него аллергия на цитрусовые, на пыльцу берёзы и на кошачью шерсть. У вас же Мурка дома? Ну ничего, подберёте ему антигистаминное. Только не то, которое в зелёной коробке, от него Глеб засыпает прямо на работе. А то, которое в синей. Оно дороже, но зато без побочек.
Я открыла контейнер с таблетками и поставила его на стол, прямо перед свекровью.
– Вот. Утренние, вечерние. И «если живот». «Если живот» строго после еды, не до. Один раз выпил до – потом два дня лежал.
Свекровь смотрела на контейнер, как будто видела его впервые. Она, кстати, и правда видела его впервые. Не знала. Ни про таблетки, ни про аллергию на Мурку, ни про воротники.
– И ещё, – я села рядом. – Глеб храпит. Сильно. Я его переворачиваю три раза за ночь. Вы как, готовы?
Пауза. Зинаида Павловна потянулась поправить воротник на кофте. Потом одёрнула рукав. Потом снова воротник.
– Ты мне зубы не заговаривай, – сказала она, но голос уже был другой. Тише. – Я его вырастила. Я знаю, что ему нужно.
– Конечно, знаете. Вы же мать.
Я улыбнулась. Спокойно, как соседке, которая зашла за солью.
– Только учтите, он просыпается в шесть тридцать. Кофе пьёт без сахара, но с молоком. Молоко только двухпроцентное, от жирного у него изжога. Завтрак готовить надо до его будильника, потому что если он встаёт и на кухне пусто, настроение на весь день испорчено. А в плохом настроении он не разговаривает. Вообще. Молчит и смотрит в телефон.
Она больше не перебивала. Сидела на моём стуле и слушала. И с каждым предложением её победный вид осыпался, как штукатурка со старого дома.
– Ну что, – я встала, – давайте собирать?
– Собирать?
– Ну да. Его вещи. Отсюда. Вы же за этим пришли. Начнем с носков? У него тридцать две пары, я их сортирую по цвету. Чёрные рабочие отдельно, серые домашние отдельно, спортивные отдельно.
– Тридцать две пары? – переспросила свекровь.
– Тридцать две. Он покупает новые каждый месяц, а старые не выбрасывает. Я выбрасываю тайком. Вы тоже будете?
Зинаида Павловна встала. Посмотрела на сумку, которую привезла. Потом на дверь. Потом на меня.
– Ладно, – сказала она. – Ладно. Может, я погорячилась.
– Может, – согласилась я.
– Но ты всё равно за ним следи лучше! Рубашки, таблетки... Это же элементарные вещи!
– Элементарные, – кивнула я. – Ну что вы, Зинаида Павловна. Нетрудно.
Свекровь забрала свою сумку на колёсиках, постояла в прихожей, будто хотела сказать что-то ещё, но не нашла что. Я подала ей лёгкую куртку, которую она повесила на нашу вешалку, когда вошла.
– Борщ-то хоть ешь, – буркнула она уже из-за двери.
– Ем, Зинаида Павловна. Каждое воскресенье варю.
Дверь закрылась. Тихо. Без хлопка.
Я вернулась на кухню. Включила утюг. Взяла рубашку. Воротник, складка по шву, два деления.
***
Вечером пришёл Тарасов. Снял куртку, повесил на крючок, заглянул на кухню.
– Мать звонила, – сказал он осторожно.
– И?
– Сказала, что ты... нормальная.
– Ого. Какая похвала.
Глеб сел за стол, потянул к себе тарелку с ужином. Потом посмотрел на контейнер с таблетками, который так и стоял на столе.
– Вер, а почему он открыт?
– Я твоей маме показывала. Утренние, вечерние и «если живот».
Тарасов жевал и молчал. Потом сказал:
– Она ещё сказала, что ты ей куртку подала.
– Подала.
– И что борщ варишь по воскресеньям.
– Варю.
Глеб доел, отодвинул тарелку и посмотрел на меня так, будто хотел что-то важное сказать. Набрал воздуха. Выдохнул.
– Мам, ну ты чего, – пробормотал себе под нос он.
Пять рубашек висели на вешалке в коридоре. Все с ровными воротниками. Как и всегда.
А после ужина Тарасов помыл посуду сам. Первый раз за три года. Молча, без напоминания. Вытер стол, убрал контейнер с таблетками на полку и спросил:
– Вер, а может, я матери позвоню? Скажу, чтобы в следующий раз звонила сначала?
– Позвони, Тарасов. Это ведь нетрудно.