Экспедиция была небольшая — четверо человек.
Полевой отряд от института археологии, лето две тысячи девятнадцатого, север Эвенкии, восточный край плато Путорана, верховья одного из притоков Котуя.
Места, куда не ходят и оленеводы: каменные останцы, курумник, редкая лиственничная тайга на вечной мерзлоте, гнус тучами, ни дорог, ни троп. Забросились вертолётом из Туры, поставили лагерь у реки. План был — три недели обследовать участок, где годом раньше геологи с воздуха заметили на скальной полке странную деревянную конструкцию.
Руководил отрядом Виктор Залманович Гейман шестидесяти одного года, доктор наук, специалист по культуре народов Севера, сорок полевых сезонов за плечами. С ним — двое аспирантов, Игнат и Соня, обоим под тридцать, и нанятый в Туре проводник-эвенк, Кеша, по паспорту Иннокентий, лет пятидесяти, охотник, знавший эти места, как никто.
Конструкцию нашли на второй день. Она стояла на скальной полке над рекой, в распадке: помост на четырёх лиственничных столбах, в рост человека высотой, потемневший, древний, но целый — мерзлота и сухой воздух хранят дерево веками. На помосте лежал длинный берестяной свёрток, перевязанный ремнями из сыромятной кожи. Рядом, на столбах и на земле под помостом, висели и лежали предметы: проржавевшие железные подвески, погнутый медный диск, обломки чего-то обтянутого кожей, и — главное — бубен. Большой шаманский бубен, обод из лиственницы, кожа лопнувшая, но с сохранившейся росписью и железной рукоятью-крестовиной.
Виктор понял сразу, что это. Воздушное погребение шамана — лабаз. У эвенков и других таёжных народов умерших шаманов не зарывали в землю, а хоронили на помосте, в стороне от людских троп, с его бубном и костюмом, обвешанным железом. Место это было строжайше запретным: к шаманской могиле не подходили, её обходили, о ней не говорили. Потревожить её считалось худшим, что человек может сделать.
Кеша, увидев лабаз, остановился метрах в двадцати и дальше не пошёл. Сказал коротко: «Это нельзя трогать. Это саман — шаман. Уходить надо».
Виктор объяснил ему, мягко и научно, что это памятник огромной ценности, что они только опишут и сфотографируют, ничего не нарушая. Кеша повторил: «Нельзя. Снимай, если надо. Брать нельзя. И стоять близко нельзя». Отошёл к реке и весь день не приближался к распадку.
Описывали и снимали два дня. Свёрток с телом не трогали — Гейман был учёный старой школы, человеческие останки тревожить не стал, сфотографировал как есть. А вот предметы вокруг помоста собрал. Не все — но бубен взял, и связку железных подвесок, и медный диск. Аккуратно, в номерные пакеты, с описью, как положено. Объяснял аспирантам: лабаз разрушается, через несколько лет дерево упадёт, предметы погибнут под курумником, их долг — спасти для науки то, что ещё можно спасти. Это была правда. И это было нарушение, и Гейман это тоже знал — но знал по-своему, как знает археолог, а не как знает Кеша.
Кеша, увидев, что бубен и железо легли в пакеты, ушёл в свою палатку и оттуда почти не выходил. Вечером сказал Гейману одно: «Зря взяли. Теперь он пойдёт за тем, кто взял. Положите назад — может, отстанет. А может, и нет. Поздно уже». Гейман списал это на естественное для местного человека суеверие и записал слова Кеши в дневник — как этнографический материал.
Странности начались той же ночью.
Сначала — звук. По лагерю, между палаток, ходил кто-то тяжёлый, мягко, и при каждом шаге звякало железо — глухо, вразнобой, как звякают подвески шаманского костюма при ходьбе. Звук обошёл лагерь по кругу и стих у палатки, где лежали пакеты с находками. Игнат, выглянувший с фонарём, никого не увидел: светлая ночь, ровный серый свет, пустой лагерь, река. Но на земле у входа в палатку с находками лежал, вынутый из пакета, бубен. Никто его не доставал.
Гейман убрал бубен обратно, перевязал пакет. Решил — кто-то ходит во сне или Кеша их разыгрывает. На следующую ночь железо звякало снова, обходило лагерь, и снова бубен оказался снаружи, у палатки, лежал на земле колотушкой к реке. Соня в эту ночь не спала и клянётся, что слышала, как внутри пакета, до того как его открыли, бубен тихо гудел сам — низко, на одной ноте, как гудит, когда по нему ведут ладонью.
Хуже всех стало Игнату. Он начал слышать голос. Не во сне — наяву, днём, у реки, в тайге. Говорил, что кто-то зовёт его по имени со скальной полки, от лабаза, тихо и настойчиво, на незнакомом языке, но смысл он понимал и так: иди сюда, останься. Игнат начал уходить от лагеря в сторону распадка — то за водой пошёл и пропал на два часа, нашли у самого помоста, стоял и смотрел вверх, на берестяной свёрток; то ночью его поймали уже на тропе к полке, в одних носках, с пустым, спящим лицом. Он не помнил, как туда шёл. Кеша, глядя на это, сказал Гейману прямо: «Он выбрал его. Шаману нужен новый, кто рядом ляжет. Игнат рядом был, когда брали. Увозите его отсюда. Сегодня».
Гейман наконец испугался — не духов, в которых не верил, а состояния Игната, вполне клинического на вид. Он принял решение, которое и археолог, и здравый человек принял бы: свернуть, вернуть взятое на место и вызывать вертолёт. Утром они понесли пакеты обратно к лабазу — бубен, железо, диск. Кеша идти отказался наотрез, остался в лагере с Соней. Гейман с Игнатом поднялись к помосту.
Они разложили всё, как было: бубен на помост, подвески на столбы, диск под низ. Гейман, чувствуя себя глупо, но уже не споря с собой, поклонился и сказал вслух, что они берут свои слова назад, что просят прощения, что не знали. Положили и ушли. Возвращались молча. Игнат на обратном пути был спокойнее обычного — почти весёлый, ясный, будто отпустило. Гейман выдохнул: вернули, повинились, прекратилось.
Это и обмануло. Кеша, увидев спокойного, прояснившегося Игната, не обрадовался — наоборот, потемнел лицом. Сказал тихо Соне: «Плохо. Он не отпустил. Он договорился». Что это значит, не объяснил.
Вертолёт обещали через двое суток — раньше борта не было. Эти двое суток прошли тихо. Железо по ночам больше не звякало, бубен оставался на лабазе, Игнат был спокойный, ел, шутил, помогал сворачивать лагерь. Гейман уверился, что обряд возврата сработал. Он даже записал в дневник аккуратный вывод о «психосоматической природе» происшедшего и о том, как возврат предметов снял у Игната тревожное состояние через эффект ритуала.
В ночь перед вертолётом Игнат вышел из палатки и не вернулся.
Хватились утром. Палатка пустая, спальник холодный. Следы — босые, его, — вели от лагеря вверх, к распадку, к скальной полке. Гейман, Соня и Кеша поднялись по ним. Следы шли ровно, спокойно, не как у того, кто бредёт во сне, а как у того, кто идёт, куда хочет. Привели к лабазу.
Под помостом, на курумнике, в одних носках, лежал Игнат. Мёртвый. Лицо спокойное, без муки, глаза закрыты, будто лёг и уснул. На теле ни повреждений, ни следов борьбы. Здоровый двадцатидевятилетний мужчина, накануне весёлый. Вскрытие потом, в Норильске, причины не нашло: сердце здоровое, сосуды чистые, ничего. В заключении написали обтекаемо — острая сердечная недостаточность неясного генеза, переохлаждение. Ночь была плюсовая, не замёрзнешь.
Бубен на помосте лежал не так, как они его положили. Колотушкой он был повёрнут теперь не к реке, а к телу Игната. Кеша на него не смотрел. Сказал только, глядя в сторону: «Я говорил. Он выбрал. Вернуть вещь — мало. Ему нужен был тот, кто потревожил, кто рядом стоял. Залманыч брал, а молодой рядом держал пакет. Молодого и взял. Договорились они — потому Игнат и стал спокойный. Он уже знал, что пойдёт. Просто не нам сказал».
Тело вывезли тем же вертолётом. Экспедицию свернули. Находки — те, что Гейман успел сфотографировать и описать в первые дни, — остались только в полевом дневнике и на фотографиях; сами предметы лежат на лабазе, и Гейман их больше не трогал и трогать запретил. Дело об экспедиции закрыли тихо, гибель аспиранта оформили как несчастный случай в полевых условиях.
Виктор Залманович Гейман после этой экспедиции на Север больше не ездил. Он жив, преподаёт, но в поле не выходит — отказался. Полевой дневник той экспедиции он не сдал в архив института и никому не показывает. Последние записи в нём, после сухого вывода про «психосоматику», сделаны другой рукой — торопливее, без научных оборотов. Там, говорят те немногие, кому Гейман его показал, всего несколько строк. Что он, доктор наук, сорок сезонов не веривший, теперь верит. Что Кеша был прав с первого дня. И что молодого взяли вместо него, старого, потому что брал-то он, Гейман, а расплатился Игнат, — и с этим Гейману жить.
Кеша вернулся в Туру и водить экспедиции к лабазам перестал совсем. Когда геологи или археологи спрашивают у него про то место на Котуе, он отвечает одно и то же, коротко, как отрезает: «Туда не вожу».
