Есть особая порода людей.
Диванные тапиры.
Мой брат Денис – вылитый представитель. И нет, это не редкое животное из Красной книги. Таких, увы, развела наша мама.
Всё началось не со зла. А с любви. Очень большой, очень душной и совершенно убийственной.
***
Денис родился семимесячным.
Слабым, хилым – чихни, и улетит.
Мама потом рассказывала: почти не ел, засыпал во время кормления, просыпался голодным и орал так, что соседи стучали по батареям.
Врачи разводили руками.
– Боритесь, – говорили. – Другого выхода нет.
Мама боролась.
Не спала ночами, кормила с пипетки, каждые два часа взвешивала.
Папа Сергей тогда работал на двух работах – аптека, сама понимаешь, не резиновая. А я, Катя, была предоставлена сама себе. Мне исполнилось пять лет. И я твёрдо усвоила: младенец – это штука, к которой нельзя подходить, дышать, кашлять и даже думать в её сторону.
– Отойди! – шипела мама, если я приближалась к кроватке.
– Он захлебнётся! Он задохнётся! У него кости как у воробья!
Я отходила. И играла в углу куклами.
Куклы, кстати, тоже часто болели. Я их укутывала, не кормила и никого не подпускала.
В полгода Денис умудрился заработать пневмонию. Педиатр положила его в больницу. Колоть антибиотики такому крохе на дому никто не рискнул.
Мама тогда поседела. Прямо за месяц.
Я помню, как папа привёз её из больницы – она плакала и повторяла:
– Мой мальчик, мой бедный мальчик…
Денис, кстати, выкарабкался. Такие всегда выкарабкиваются. Упрямые они, паразиты.
К шести годам он выправился. Перестал болеть, щёки надулись, как у хомяка. Педиатр сказала:
– Всё, Людмила Васильевна, ваш сын здоров. Как все дети.
Но для мамы он не стал «как все».
Она по-прежнему видела того заморыша, который плакал и не ел. Видела, когда Дениска уже в детский сад ходил. Видела, когда в школу пошёл. Видела, когда он уже бородой оброс.
И продолжала делать всё за него.
***
До пятнадцати лет мама вытирала Денису рот после еды.
Не потому что не умел. А потому что боялась: вдруг испачкается, потом этой грязью глаза потрёт – и будет воспаление.
Она подавала ему ложку, вилку, нож. Да, он умел ими пользоваться. Но мама считала долгом предложить. А он привык принимать.
Она дула на его суп, чтобы «не обжёгся».
Он сидел и ждал, когда остынет. Даже если суп был уже комнатной температуры.
Она наливала чай, сама клала сахар, сама размешивала.
Я однажды спросила:
– Мам, а самому ему слабо?
– Ты что! – испугалась мама. – Он же обожжётся! Чайник горячий!
Денису тогда было двадцать два года. Он заканчивал университет.
Она покупала ему нижнее бельё. Сама. Стирала. Клала на полочку в шкафу.
Вечером, перед душем, доставала и подавала:
– Денисенька, вот трусики свежие, вот маечка.
Он брал. Не краснел. Не говорил: «Мам, я сам».
Просто брал. Потому что для него это было нормально.
Она напоминала ему почистить зубы. Каждый вечер.
– Денис, не забудь! А то кариес будет!
И он шёл чистить. Потому что без напоминания – нет.
Она напоминала ему сходить в туалет перед сном. Это не шутка. Я сама слышала:
– Сынок, ты «по-маленькому» сходи, а то ночью вставать неудобно.
Денис послушно вставал и шёл.
Папа Сергей всё это видел. Но молчал.
Однажды попытался вмешаться:
– Люда, – сказал тихо. – Он уже не маленький. Дай ему самому.
Людмила Васильевна устроила истерику. Тихую, но страшную. С сокрушениями, причитаниями:
– Ты не понимаешь! Он же слабенький! Он почти умер! Я его выходила! Я знаю лучше!
Сергей махнул рукой. И больше не лез.
Я его понимаю. С таким бронепоездом, как мамина гиперопека, лучше не спорить. Бесполезно.
***
И всё бы ничего. Жил бы Денис с мамой до старости. Она ему трусы подаёт, суп дует, зубы чистить напоминает. Идиллия.
Но случилось чудо.
Денис встретил Ирину.
Девушка ему понравилась. Не просто понравилась, а так, что он впервые в жизни влюбился и сказал маме:
– Я женюсь.
Людмила Васильевна чуть инфаркт не получила.
– Какой брак?! Тебе всего двадцать пять! Ты ещё ребёнок!
Денис двадцать пять лет был «ребёнком». И тут – раз, взбрыкнул.
Мама плакала, уговаривала, грозилась лишить наследства. Но Денис собрал сумку. Сам. Я такого не видала никогда. Открыл шкаф, взял свои трусы, сунул пару футболок и ушёл.
К Ирине.
Ирина оказалась девушкой самостоятельной. Работала, ипотеку платила - сама квартиру себе купила, ещё до брака. Целеустремлённая, трудолюбивая. Полная противоположность Денису.
Я ходила и удивлялась.
Денис, оказывается, умел! Умел закладывать бельё в стиралку. Умел сушить. Умел складывать в шкаф. И ещё – он умел варить макароны, нарезать хлеб и разогревать себе ужин.
Я пришла к ним в гости и обалдела.
– Ты это сам сделал? – спросила, глядя на чистую раковину.
– А чего сложного? – сказал Денис. – Ирина показала.
Он был почти нормальным человеком. Ради неё старался. Пыхтел, кряхтел, но делал.
И я подумала: «Ого. А может, из него ещё выйдет толк?»
Наивная.
***
Всё рухнуло в один момент.
Через год Денису видимо надоело, или он вспомнил, как было хорошо. И он опять лег на диван, перестал помогать по дому, даже разогревать себе еду.
Он думал, что Ирина будет делать всё, как мама. Подавать, приносить, дуть на суп, напоминать про зубы и трусы.
Ирина не дура. Посмотрела на это чудо и спросила:
– Ты помогать собираешься?
– Сделай сама, – сказал Денис.
Ирина тогда не знала, что это и есть его «нормальное поведение».
Они начали ссориться. Сначала тихо, потом громче. Ирина просила помочь. Денис говорил: «Устал». Просила сходить в магазин. Денис говорил: «Ноги болят».
Ирина готовила ужин, стирала, убирала, работала. А Денис лежал на диване и смотрел телевизор.
И тогда он придумал гениальный ход.
Он начал ходить к маме.
Людмила Васильевна встретила его как героя. С распростёртыми объятиями, с пирогами, с горячим чаем.
Денис заходил после работы и сразу плюхался на родительский диван. Мама суетилась, подавала, дула, стирала, напоминала.
Денис блаженствовал.
Домой к Ирине он возвращался только переночевать. Когда она уже спала. Утром уходил раньше, чем она просыпалась.
Ирина пыталась говорить. Плакала. Просила.
– Денис, что происходит? Мы же хорошо жили!
– Всё нормально, – отвечал он. – Ты просто много хочешь.
И вот тогда я и рассказала ей всю подноготную. Как мама вытирала ему рот в пятнадцать. Как подавала трусы в двадцать два. Как напоминала про туалет.
Ирина сидела белая, как бумажка.
– Ты что, до сих пор не поняла? – спросила я. – Он такой. И он не изменится.
– Но мы любили друг друга… – пробормотала она.
– Он притворялся, – вздохнула я. – Итак год держался. А дольше у него сил не хватило.
Ирина подала на развод. Быстро, без истерик.
Денис даже не понял, что случилось. Пришёл к маме и сказал:
– Ирина разводится. Не знаю, с чего.
– Вот и прекрасно! – улыбнулась Людмила Васильевна. – Не пара она тебе.
Денис кивнул. Если мама сказала – значит, так и есть.
Папа Сергей покачал головой и ушёл в комнату смотреть телевизор. Он так и не вмешивался. Всю жизнь.
А потом родители умерли. Сначала мама – инсульт. Потом папа – сердце. Не выдержал без неё.
Остались мы вдвоём с Денисом.
И тут он меня удивил. Но не тем, чем можно гордиться.
– Квартиру продадим, – сказал будничным голосом, пока я рыдала в прихожей. – Мне деньги нужны.
– Папа ещё в реанимации, – прошептала я.
– Ну и что? – он развалился на диване. – Я один хочу жить. Не с тобой же мне тесниться.
Я посмотрела на него. На отросший живот, на пустые глаза, на руки, которые даже не дрожали. И поняла: человека нет. Есть диванный тапир. Выращенный, вскормленный и залюбленный до полной неспособности к жизни.
Квартиру мы продали, деньги поделили. Я купила однушку.
А Денис… Денис до сих пор живёт на съёмной. Раз в месяц вызывает клининг, потому что пол подмести – это слишком сложно. А по вечерам лежит на диване и смотрит телевизор.
Иногда к нему приходят девочки. Я подозреваю, что они охотятся на квартиру. Но потом видят, что квартира съёмная, а сам Денис – экспонат. И уходят.
Денис обиженно звонит мне и жалуется:
– Ну что им не так? Я же нормальный.
– Нормальные, – говорю я, – хотя бы чай сами себе наливают.
Он обижается. Кладёт трубку. И остаётся один. Со своим диваном и телевизором.
Брата мне не жаль. Потому что всё, что он умел – это лежать и ждать.
Я поклялась себе тогда: если у меня когда-нибудь родится ребёнок, я не буду его любить до такой степени. Не буду вытирать ему рот в пятнадцать. Не буду подавать трусы. Не буду напоминать про туалет.
Потому что любовь без границ превращает детей в тапиров.
А тапиры, они такие – милые, но совершенно бесполезные.